Неточные совпадения
— А скажите, что
вот это
такое? — заговорила она с ним ласковым голосом. — Я иногда, когда смотрюсь в зеркало, вдруг точно не узнаю себя и спрашиваю: кто же это там, — я или не я? И
так мне сделается страшно, что я убегу от зеркала и целый день уж больше не загляну в него.
—
Вот что, — понимаю! — произнесла Людмила и затем мельком взглянула на Ченцова, словно бы душа ее была с ним, а не с Марфиным, который ничего этого не подметил и хотел было снова заговорить: он никому
так много не высказывал своих мистических взглядов и мыслей, как сей прелестной, но далеко не глубоко-мыслящей девушке, и явно, что более, чем кого-либо, желал посвятить ее в таинства герметической философии.
— Ну,
вот где ты!.. — говорила адмиральша, совершенно не понимавшая, почему
так случалось, что Сусанна всегда была вблизи ее. — А Муза где?
— Затягивайтесь!..
Так вот!.. В себя тяните! — приказывал ей Ченцов.
— Прелесть!.. Прелесть что
такое!.. Но к чему однако все это сводится?.. Ба!..
Вот что!.. Поздравляю, поздравляю вас!.. — говорил он, делая Людмиле ручкой.
Егор Егорыч, ожидая возвращения своего камердинера, был как на иголках; он то усаживался плотно на своем кресле, то вскакивал и подбегал к окну, из которого можно было видеть, когда подъедет Антип Ильич. Прошло
таким образом около часу. Но
вот входная дверь нумера скрипнула. Понятно, что это прибыл Антип Ильич; но он еще довольно долго снимал с себя шубу, обтирал свои намерзшие бакенбарды и сморкался. Егора Егорыча даже подергивало от нетерпения. Наконец камердинер предстал перед ним.
— Не всегда, не говорите этого, не всегда! — возразил сенатор, все более и более принимая величавую позу. — Допуская, наконец, что во всех этих рассказах, как во всякой сплетне, есть малая доля правды, то и тогда раскапывать и раскрывать, как
вот сами вы говорите,
такую грязь тяжело и, главное, трудно… По нашим законам человек, дающий взятку,
так же отвечает, как и берущий.
— Черт знает что
такое: душа неповинная!.. — воскликнул Ченцов. — А у меня
так вот душа не невинная, а винная!
— Но, кроме того, ваше преосвященство, как я
вот слышал (это Крапчик начал говорить тихо), слышал, что после радений между хлыстами начинается этот,
так называемый, их ужасный свальный грех!
— Это мы посмотрим, посмотрим; я
вот попригляжусь к здешним мужикам, когда их лечить буду!.. — говорил доктор, мотая головой: он втайне давно имел намерение попытаться распространять масонство между мужиками, чтобы сделать его
таким образом более народным, чем оно до сих пор было.
—
Так вот прочти и увидишь, что это не мертвечина, а жизнь настоящая и полная радостей.
Способ для того
такой: вы объезжайте всех соседних подрядчиков, которые
вот именно великим постом подряжают рабочих и выдают им задатки, и объявите им, чтобы крестьянам моим, на которых у меня числится недоимка, они денег на руки не выдавали, а вручали бы их вам; если же подрядчики не сделают того, вы не выдавайте недоимщикам паспортов.
«
Вот тебе на! — подумала не без иронии Миропа Дмитриевна. — Каким же это образом адмиральша, — все-таки, вероятно, женщина обеспеченная пенсией и имеющая, может быть, свое поместье, — приехала в Москву без всякой своей прислуги?..» Обо всех этих недоумениях она передала капитану Звереву, пришедшему к ней вечером, и тот, не задумавшись, решил...
— История
такого рода, — продолжал он, — что
вот в том же царстве польском служил наш русский офицер, молодой, богатый, и влюбился он в одну панночку (слово панночка капитан умел как-то произносить в одно и то же время насмешливо и с увлечением).
— Жизнь людей, нравственно связанных между собою, похожа на концентрические круги, у которых один центр, и
вот в известный момент два лица помещались в самом центре материального и психического сближения; потом они переходят каждый по своему отдельному радиусу в один, в другой концентрик:
таким образом все удаляются друг от друга; но связь существенная у них, заметьте, не прервана: они могут еще сообщаться посредством радиусов и, взаимно действуя, даже умерщвлять один другого, и не выстрелом в портрет, а скорей глубоким помыслом, могущественным движением воли в желаемом направлении.
—
Вот Михаил Михайлыч
так сейчас видно, что человек государственный, умнейший и гениальный! Это, извините вы меня, не то, что ваш князь.
— А
так же
вот, как и Егор Егорыч начал вас учить: им указывали книги, какие должно читать, и когда они чего не понимали в этих книгах, им их риторы растолковывали.
Великий мастер сказал мне приветствие, после чего я стала одним коленом на подушку, и они мне дали раскрытый циркуль, ножку которого я должна была приставить к обнаженной груди моей, и в
таком положении заставили меня дать клятву, потом приложили мне к губам печать Соломона, в знак молчания, и тут-то
вот наступила самая страшная минута!
— Теперь, моя прелесть, довольно поздно, — сказала в ответ на это gnadige Frau, — а об этом придется много говорить; кроме того, мне трудно будет объяснить все на словах; но лучше
вот что… завтрашний день вы поутру приходите в мою комнату, и я вам покажу
такой ковер, который я собственными руками вышила по канве.
— Но ваша Катрин, согласитесь!..» А Катрин
вот что
такое, сударыни, отвечаю я им заранее: — Катрин прежде всего недюжинное существо и не лимфа, условливающая во многих особах прекрасного пола всевозможные их добродетели.
— Есть, и даже
вот в деревне Катерины Петровны, в Федюхине, у одного мужика-пчеловода есть сноха — прелесть что
такое, и лицо-то у ней точно не крестьянское!
—
Вот где следует сказать приказал! — заметила Миропа Дмитриевна Аггею Никитичу, который на этот раз, не ответив ей ничего, не переставал писать: — «приказал попросить покорнейше и Вас о
такой же рекомендации высшему петербургскому начальству».
— А
вот если бы вы попались Канарскому и другим полякам,
так они с вами
так бы нежничать не стали, извините вы меня! — заметила с озлоблением Миропа Дмитриевна.
— Барон, — сказала на это Катрин, потупляя свои печальные глаза, — вы
так были добры после смерти отца, что, я надеюсь, не откажетесь помочь мне и в настоящие минуты: мужа моего, как
вот говорил мне Василий Иваныч… — и Катрин указала на почтительно стоявшего в комнате Тулузова, — говорил, что ежели пойдет дело, то Ченцова сошлют.
— «Ну,
так, говорит, нате
вот вам!» — и подарила мне отличнейшие три рубахи и тут же приказала, чтобы баню про меня истопили…
— Почтеннейший господин Урбанович, — заговорил Аггей Никитич, — вы мне сказали
такое радостное известие, что я не знаю, как вас и благодарить!.. Я тоже, если не смею себя считать другом Егора Егорыча, то прямо говорю, что он мой благодетель!.. И я, по случаю вашей просьбы,
вот что-с могу сделать… Только позвольте мне посоветоваться прежде с женой!..
— Да
вот тут слово мистицизм на каждой почти строке повторяется, а что оно значит — черт его знает, я никогда
такого слова и не слыхивал. Не можете ли вы растолковать мне его?..
— При Сусанне Николаевне я не хотел говорить, чтобы не встревожить ее; но
вот что мне пришло в голову: если племянник мой действительно стрелял в жену свою,
так это уголовщина!.. Это покушение на убийство!.. Дело должно об этом начаться!..
— Если это
так, — заговорил он с сильным волнением, —
так вот к вам от меня не просьба, нет, а более того, мольба: когда вы приедете в Петербург, то разузнайте адрес Ченцова и пришлите мне этот адрес; кроме того, лично повидайте Ченцова и скажите, что я ему простил и прощаю все, и пусть он требует от меня помощи, в какой только нуждается!
— Да, — отвечал Егор Егорыч, — и
вот поэтому я
так и жаждал вас скорей видеть!.. Сегодня ночью я думал, что жив не останусь, а между тем на мне лежит главнейшее дело моей жизни, не совершив которого я умру неспокойно!.. Я еще прежде вам говорил, что жена моя, по своим мыслям и по своим действиям, давно масонка!.. Но ни она, ни я не желаем ограничиваться этим и хотим, чтобы она была принята в ложу!..
— Супруга моя —
вот какова у меня оказалась!
Вот она какая!.. Людмила Николаевна не была бы, я думаю,
такая!
— Ну да-с, да! — произнес на это протяжно-укоризненным голосом доктор. — Этого надобно было ожидать, — я
вот тогда хотел ехать к Валерьяну Николаичу, а вы, gnadige Frau, не пустили меня;
таким образом малого, который, я убежден, был отличнейший господин, бросили на произвол судьбы.
— Да
такая, что она скорей жидовка, или цыганка, или зырянка из сибирячек, как я
вот видал этаких! — объяснил Аггей Никитич, видимо, начавший с большим одушевлением говорить, как только речь зашла о женской красоте.
— Почему же не дадут? Что ты
такое говоришь? Государственная тайна, что ли, это? — горячился Сверстов. — Ведь понимаешь ли ты, что это мой нравственный долг!.. Я клятву тогда над трупом мальчика дал, что я разыщу убийцу!.. И как мне бог-то поспособствовал!..
Вот уж справедливо, видно, изречение, что кровь человеческая вопиет на небо…
— Я думал, Егор Егорыч, много думал, но справедливо говорят, что женщины хитрее черта… Хоть бы насчет тех же денег… Миропа Дмитриевна притворилась
такой неинтересанткой, что и боже ты мой, а тут
вот что вышло на поверку. Вижу уж я теперь, что погиб безвозвратно!
— Почему же погибли? — продолжал утешать Аггея Никитича Егор Егорыч. — Вы
такой добрый и душевный человек, что никогда не погибнете, и я
вот теперь придумываю, какое бы вам другое место найти, если это, кроме семейных причин, и не по характеру вам.
— Вижу, — произнес с многодумчивым выражением в лице Егор Егорыч, — и потому
вот я какой имел бы план… Не знаю, понравится ли он вам… Вы останетесь погостить у меня и напишете вашей жене, чтобы она также приехала в Кузьмищево,
так как я желаю поближе с ней познакомиться… Приедет она?
—
Вот видишь, как я угадал твое желание! — произнес опять-таки с своей горькой улыбкой Лябьев, хотя, правду говоря, он пригласил Углакова вовсе не для удовольствия того, но дабы на первых порах спрятаться,
так сказать, за него от откровенных объяснений с женой касательно не дома проведенной ночи; хотя Муза при
такого рода объяснениях всегда была очень кротка, но эта-то покорность жены еще более терзала Лябьева, чем терзал бы его гнев ее.
— Но что же
такое и фантазия, если она хоть сколько-нибудь сознана, как не мысль?.. Вы
вот изволили упомянуть о религиях, — Гегель вовсе не отделяет и не исключает религии из философии и полагает, что это два различных способа познавать одну и ту же истину. Философия есть ничто иное, как уразумеваемая религия, вера, переведенная на разум…
— Нельзя этого intelligere, нельзя, а если и можно,
так вот чем!.. Сердцем нашим!.. — И Егор Егорыч при этом постучал себе пальцем в грудь. — А не этим! — прибавил он, постучав уже пальцем в лоб.
— Поумней немножко этой музыки, поумней! — произнес самодовольно Феодосий Гаврилыч. — Ну,
так вот что
такое я именно придумал, — продолжал он, обращаясь к Калмыку. — Случился у меня в имениях следующий казус: на водяной мельнице плотину прорвало, а ветряные не мелют: ветров нет!
— В
таком случае я останусь дрянным человеком… и
вот теперь же пойду и схвачусь с Лябьевым в банк!..
Билет им в бельэтаж еще заранее достал Углаков; сверх того, по уговору, он в день представления должен был заехать к Музе Николаевне, у которой хотела быть Сусанна Николаевна, и обеих дам сопровождать в театр; но
вот в сказанный день седьмой час был на исходе, а Углаков не являлся,
так что дамы решились ехать одни.
— Да,
так вот что князь сказал, теперь я понимаю!.. — произнес глубокомысленно Феодосий Гаврилыч.
— Больше тебя, вислоухого, понимаю, — перебила расходившаяся вконец Аграфена Васильевна. — И я
вот при этом барине тебе говорю, — продолжала она, указывая своей толстой рукой на Калмыка, — что если ты станешь еще вожжаться с ним,
так я заберу всех моих ребятишек и убегу с ними в какой-нибудь табор… Будьте вы прокляты все, картежники! Всех бы я вас своими руками передушила…
—
Вот это хвалю! — воскликнула Аграфена Васильевна. — А что
такое измыслил?
— Вы имеете на то право, а если вас дурак-смотритель станет беспокоить,
так покажите ему
вот эту записку обер-полицеймейстера.
— Ах, тетенька, — воскликнул на это Углаков, — не то, что примахиваю, а
так вот до сих пор, по самую макушку врезался!
— За то, что-с, как рассказывал мне квартальный, у них дело происходило
так: князь проигрался оченно сильно, они ему и говорят: «Заплати деньги!» — «Денег, говорит, у меня нет!» — «Как, говорит, нет?» — Хозяин уж это, значит, вступился и, сцапав гостя за шиворот, стал его душить… Почесть что насмерть! Тот однакоче от него выцарапался да и закричал: «Вы мошенники, вы меня обыграли наверняка!». Тогда
вот уж этот-то барин — как его? Лябьев, что ли? — и пустил в него подсвечником.
— Как бы, кажется, не согласиться! Это не весть что
такое! — произнес с некоторым раздумьем Савелий Власьев. — Только сумеют ли они, ваше превосходительство, —
вот что опасно… Не соврали бы чего и пустяков каких-нибудь не наговорили.