Неточные совпадения
— Прекрасно-с,
я согласен
и с этим! — снова уступил предводитель. — Но как же тут быть?.. Вы
вот можете оставаться масоном
и даже открыто говорить, что вы масон, — вы не служите!.. Но как же
мне в этом случае поступить? — заключил он, как бы в форме вопроса.
«Злодей, — спрашивает она, — за что?..» — «А за то, говорит, что
я вот теперь тысячу женщин видел,
и ты всех их хуже
и гаже!» Мила она ему была?
— А скажите, что
вот это такое? — заговорила она с ним ласковым голосом. —
Я иногда, когда смотрюсь в зеркало, вдруг точно не узнаю себя
и спрашиваю: кто же это там, —
я или не
я?
И так
мне сделается страшно, что
я убегу от зеркала
и целый день уж больше не загляну в него.
— А
я вот думаю
и беспокоюсь, — отозвалась Людмила, улыбаясь
и стараясь не смотреть на Ченцова.
— Ну,
вот я и подошла! — сказала она, действительно подходя
и став раболепно перед своим повелителем.
— Не нюхаю! — отвечал тот отрывисто, но на табакерку взглянул
и, смекнув, что она была подарок из дворцового кабинета, заподозрил, что сенатор сделал это с умыслом, для внушения вящего уважения к себе: «
Вот кто
я, смотри!» —
и Марфин, как водится, рассердился при этой мысли своей.
—
Я пошутил, —
вот вам! — воскликнул он
и выкинул из кармана все дядины деньги, которые Крапчик аккуратно пересчитал
и заявил...
— А
вот это
мне иногда представляется, — продолжал Ченцов, уже вставая
и отыскивая свою шляпу, — что со временем мы с вами будем злейшие враги на смерть… на ножи…
— Это
вот хорошо, отлично!.. Умница ты у
меня!.. — воскликнул Сверстов
и, в постскриптуме написав слово в слово, что ему приказывала жена, спросил ее...
— То-то-с, нынче, кажется, это невозможно, — проговорил губернский предводитель, —
я вот даже слышал, что у этого именно хлыста Ермолаева в доме бывали радения, на которые собиралось народу человек по сту; но чтобы происходили там подобные зверства — никто не рассказывает, хотя, конечно,
и то надобно сказать, что ворота
и ставни в его большущем доме, когда к нему набирался народ, запирались,
и что там творилось, никто из православных не мог знать.
— А
я вот в приятной беседе с вами
и забыл о главной своей просьбе: я-с на днях получил от сенатора бумагу с жалобой на
меня вот этого самого хлыста Ермолаева, о котором
я докладывал вашему преосвященству,
и в жалобе этой упомянуты
и вы.
—
Вот он скорей
меня удостоится сделаться аскетом, — сказал, указав на него глазами, Егор Егорыч,
и распечатывая неторопливо письмо Крапчика.
—
Вот видите-с, — начал он, — доселе у
меня были управляющие из моих крепостных людей, но у всех у них оказывалось очень много родных в имении
и разных кумов
и сватов, которым они миротворили; а потому
я решился взять с воли управляющего, но не иначе как с залогом, который, в случае какой-нибудь крупной плутни,
я удержу в свою пользу.
— Потрудитесь
мне написать ваше имя, отчество
и звание, присядьте на этот стул,
и вот вам бумага
и перо!
Способ для того такой: вы объезжайте всех соседних подрядчиков, которые
вот именно великим постом подряжают рабочих
и выдают им задатки,
и объявите им, чтобы крестьянам моим, на которых у
меня числится недоимка, они денег на руки не выдавали, а вручали бы их вам; если же подрядчики не сделают того, вы не выдавайте недоимщикам паспортов.
— Удивительно, неописанно хорошо!.. — подхватила Миропа Дмитриевна. —
И я вот теперь припоминаю, что вы совершенно справедливо сказали, что тут какой-нибудь роман, потому что у дочери, тоже как
и у матери, лицо очень печальное, точно она всю ночь плакала.
— Клянусь, что
я не нуждаюсь,
и вот вам доказательство! — продолжала адмиральша, выдвигая ящик, в котором действительно лежала довольно значительная сумма денег: она еще с неделю тому назад успела продать свои брильянты.
— Нет, Марфина
я никогда не любила!.. Он превосходнейший человек,
и ты
вот гораздо достойнее
меня полюбить его.
— Что уж
мне беречь себя! — полувоскликнула старушка. — Вы бы только были счастливы,
вот о чем каждоминутно молитва моя!
И меня теперь то больше всего тревожит, — продолжала она глубокомысленным тоном, — что Людмила решительно не желает, чтобы Егор Егорыч бывал у нас; а как
мне это сделать?..
— Ну,
вот видите,
и теперь вдумайтесь хорошенько, что может из этого произойти! — продолжала Миропа Дмитриевна. —
Я сама была в замужестве при большой разнице в летах с моим покойным мужем
и должна сказать, что не дай бог никому испытать этого;
мне было тяжело, а мужу моему еще тяжельше, потому что он, как
и вы же, был человек умный
и благородный
и все понимал.
—
Я чуть-чуть не запоздал
и вот по какой причине! — начал он с приятной улыбкой
и кладя на стол перед князем картину.
— Поезжайте, но
вот что, постойте!..
Я ехал к вам с кляузой, с ябедой… — бормотал Егор Егорыч, вспомнив, наконец, о сенаторской ревизии. — Нашу губернию ревизуют, — вы тогда, помните, помогли
мне устроить это, —
и ревизующий сенатор — граф Эдлерс его фамилия — влюбился или, — там
я не знаю, — сблизился с племянницей губернатора
и все покрывает…
Я привез вам докладную записку об этом тамошнего губернского предводителя.
—
И она
мне принесла невероятное известие, — продолжал князь, разводя руками, — хотя правда, что Сергей Степаныч
мне еще раньше передавал городской слух, что у Василия Михайлыча идут большие неудовольствия с его младшей дочерью,
и что она даже жаловалась на него; но сегодня
вот эта старшая его дочь, которую он очень любит, с воплем
и плачем объявила
мне, что отец ее услан в монастырь близ Казани, а Екатерина Филипповна — в Кашин, в монастырь; также сослан
и некто Пилецкий [Пилецкий — Мартин Степанович Пилецкий-Урбанович (1780—1859), мистик, последователь Е.Ф.
—
Вот Михаил Михайлыч так сейчас видно, что человек государственный, умнейший
и гениальный! Это, извините вы
меня, не то, что ваш князь.
— Далее,
я не поняла совершенно, что
вот тут говорится о числах четыре
и девять! — отвечала Сусанна
и снова принялась читать из книги: «Числа четыре
и девять
я признал за свойственные одно — прямой линии, а другое — кривой; потщусь доказать это
и начну с числа девяти, с числа линий кривой.
— Ах, это вы!..
Вот кто приехал! — произнесла как бы с удивлением Муза, но вряд ли она искренно удивилась. — Подождите тут,
я предуведомлю об вас мамашу
и Сусанну! — присовокупила она, но
и тут ей, кажется, предуведомлять было не для чего, — по крайней мере Сусанну, — потому что та, услыхав от сестры, кто приехал, не выразила никакого недоумения касательно приезда неожиданного гостя, а сейчас же
и прежде всего пошла к Егору Егорычу.
—
Вот видите, прелесть моя, то, что
я вам уже рассказывала
и буду дальше еще говорить, мы можем сообщать только лицам, желающим поступить в масонство
и которые у нас называются ищущими; для прочих же всех людей это должно быть тайной глубокой.
Великий мастер сказал
мне приветствие, после чего
я стала одним коленом на подушку,
и они
мне дали раскрытый циркуль, ножку которого
я должна была приставить к обнаженной груди моей,
и в таком положении заставили
меня дать клятву, потом приложили
мне к губам печать Соломона, в знак молчания,
и тут-то
вот наступила самая страшная минута!
— Теперь, моя прелесть, довольно поздно, — сказала в ответ на это gnadige Frau, — а об этом придется много говорить; кроме того,
мне трудно будет объяснить все на словах; но лучше
вот что… завтрашний день вы поутру приходите в мою комнату,
и я вам покажу такой ковер, который
я собственными руками вышила по канве.
— Еще далеко не все кончено
и едва только начато! — возразила gnadige Frau. — Теперь
вот что мы должны делать: сначала ты выпытай у Егора Егорыча, потому что
мне прямо с ним заговорить об этом никакого повода нет!
—
Вот какого рода послание сейчас получил
я! — проговорил Егор Егорыч
и начал читать самое письмо...
— Gnadige Frau, еще одно слово!.. Если бы предложение мое почему-либо показалось Сусанне Николаевне странным, то
вот отдайте ей это мое стихотворение, в котором
я, кажется, понятно выразил свои стихийные стремления
и, пожалуй, прорухи.
— Дурак
и дурак!
Я вот скажу Борису Михайлычу, что ты бухнул!
— Это, конечно, что не обидим, — подхватил Ченцов, — но
я желал бы за то, что вы
вот так умно распорядились с похоронами
и с наследством Петра Григорьича, отдельно от жалованья поблагодарить вас.
— Нет-с, вы тоже извольте его держать при себе, это будет покойнее для вас
и для
меня;
я вот только просил бы Катерину Петровну записку Петра Григорьича, которую он
мне выдал, изменить на свою!
— Как кажется!.. — отозвалась Катрин, потупляясь несколько. — Изволь, мы поедем; но
вот мое условие: веселись ты в Москве, как тебе угодно, только
и я с тобою буду участвовать во всех твоих развлечениях.
— Но ваша Катрин, согласитесь!..» А Катрин
вот что такое, сударыни, отвечаю
я им заранее: — Катрин прежде всего недюжинное существо
и не лимфа, условливающая во многих особах прекрасного пола всевозможные их добродетели.
—
Я буду с ним говорить, — начал было довольно решительно доктор, — что
вот Егор Егорыч по-прежнему любит Валерьяна Николаича
и удивляется, почему он его оставил!
— А
вот если бы вы попались Канарскому
и другим полякам, так они с вами так бы нежничать не стали, извините вы
меня! — заметила с озлоблением Миропа Дмитриевна.
— А
я ее
вот чем смажу, — подхватила та
и прямо же хватила попавшею ей под руку метлою Маланью по шее.
— Как это возможно не видаться?! — опять воскликнула Аксинья. — А
я, барин,
вот что удумала:
я буду попервоначалу рожь жать, а опосля горох теребить,
и как вы
мне скажете, в какой день придете в нашу деревню,
я уж вас беспременно увижу
и прибегу в овины наши, —
и вы туда приходите!
Вы
вот изволите говорить, как
я позволяю сыну не сходить в деревню, — продолжал Власий, видимо, тронутый за самую слабую струну, — а как
мне и что сделать супротив того?..
— Барон, — сказала на это Катрин, потупляя свои печальные глаза, — вы так были добры после смерти отца, что,
я надеюсь, не откажетесь помочь
мне и в настоящие минуты: мужа моего, как
вот говорил
мне Василий Иваныч… —
и Катрин указала на почтительно стоявшего в комнате Тулузова, — говорил, что ежели пойдет дело, то Ченцова сошлют.
— Потом
вот что, — продолжала она, хлопнув перед тем стакана два шампанского
и, видимо, желая воскресить те поэтические ужины, которые она когда-то имела с мужем, —
вот что-с!..
Меня очень мучит мысль… что
я живу в совершенно пустом доме одна…
Меня, понимаете, как женщину, могут напугать даже привидения… наконец, воры, пожалуй, заберутся… Не желаете ли вы перейти из вашего флигеля в этот дом, именно в кабинет мужа, а из комнаты, которая рядом с кабинетом, вы сделаете себе спальню.
— «Ну, так, говорит, нате
вот вам!» —
и подарила
мне отличнейшие три рубахи
и тут же приказала, чтобы баню про
меня истопили…
В нашем же губернском городе помещение для гимназии небольшое,
и вот мне один знакомый чиновничек из гимназической канцелярии пишет, что ихнему директору секретно предписано министром народного просвещения, что не может ли он отыскать на перестройку гимназии каких-либо жертвователей из людей богатых, с обещанием награды им от правительства.
—
Я вот и прошу вас одолжить
мне эту сумму! — сказал Тулузов.
— Ну,
вот видите ли, Василий Иваныч, — начала Катрин внушительным тоном, —
мне очень тяжело будет расстаться с вами, но
я, забывая о себе, требую от вас, чтобы вы ехали, куда только вам нужно!.. Ветреничать, как Ченцов, вероятно, вы не станете,
и я вас прошу об одном — писать ко
мне как можно чаще!
Я им доложил, что
вот так
и так!..
— На самом деле ничего этого не произойдет, а будет
вот что-с: Аксинья, когда Валерьян Николаич будет владеть ею беспрепятственно, очень скоро надоест ему, он ее бросит
и вместе с тем, видя вашу доброту
и снисходительность, будет от вас требовать денег,
и когда ему покажется, что вы их мало даете ему, он, как муж, потребует вас к себе: у него, как вы хорошо должны это знать, семь пятниц на неделе; тогда, не говоря уже о вас, в каком же положении
я останусь?