Неточные совпадения
Странное дело, — эти почти бессмысленные слова ребенка заставили как бы в самом Еспере Иваныче заговорить неведомый голос: ему почему-то представился с особенной ясностью этот неширокий горизонт всей видимой местности, но в которой он однако погреб себя на всю жизнь; впереди не виделось никаких новых умственных или нравственных радостей, — ничего, кроме смерти,
и разве уж за пределами ее откроется какой-нибудь
мир и источник иных наслаждений; а Паша все продолжал приставать к нему с разными вопросами о видневшихся цветах из воды, о спорхнувшей целой стае диких уток, о мелькавших вдали селах
и деревнях.
Никто уже не сомневался в ее положении; между тем сама Аннушка, как ни тяжело ей было, слова не смела пикнуть о своей дочери — она хорошо знала сердце Еспера Иваныча: по своей стыдливости, он скорее согласился бы умереть, чем признаться в известных отношениях с нею или с какою бы то ни было другою женщиной: по какому-то врожденному
и непреодолимому для него самого чувству целомудрия, он как бы хотел уверить целый
мир, что он вовсе не знал утех любви
и что это никогда для него
и не существовало.
Из ее слов Павел услышал: «Когда можно будет сделаться, тогда
и сделается, а сказать теперь о том не могу!» Словом, видно было, что у Мари
и у Фатеевой был целый
мир своих тайн, в который они не хотели его пускать.
Все предметы в
мире различны
и все равно прекрасны,
и каждому дан свой закон,
и в каждом благодать
и польза есть; но если предмет, изменив своему назначению, изберет себе иной путь, вдруг из добра он обращается во зло.
Источники изобретения, милостивые государи, — это внутренний нравственный
мир человека
и окружающая его среда: вот что дает вдохновение
и материал художнику!»
Естественные науки открыли перед ним целый
мир новых сведений: он уразумел
и трав прозябанье,
и с ним заговорила морская волна.
В
мире все имеет смешную
и великую сторону, а он там, каналья, навараксал каких-то карикатур на чиновников
и помещиков,
и мой друг, Степан Петрович Шевырев, уверяет, что это поэма,
и что тут вся Россия!
—
И у ней нахожу нечто вроде этого; потому что, при всем богатстве
и поэтичности ее воображения, сейчас же видно, что она сближалась с разными умными людьми, наскоро позаимствовала от них многое
и всеми силами души стремится разнести это по божьему
миру; а уж это — не художественный прием!
— Как, Жорж Занд позаимствовалась от умных людей?! — опять воскликнул Павел. — Я совершенно начинаю не понимать вас; мы никогда еще с вами
и ни в чем до такой степени не расходились во взглядах наших! Жорж Занд дала
миру новое евангелие или, лучше сказать, прежнее растолковала настоящим образом…
Как некогда Христос сказал рабам
и угнетенным: «Вот вам религия, примите ее —
и вы победите с нею целый
мир!», — так
и Жорж Занд говорит женщинам: «Вы — такой же человек,
и требуйте себе этого в гражданском устройстве!» Словом, она представительница
и проводница в художественных образах известного учения эмансипации женщин, которое стоит рядом с учением об ассоциации, о коммунизме,
и по которым уж, конечно,
миру предстоит со временем преобразоваться.
— К вам
и ко всем в
мире женщинам.
— Да! — отвечал тот. — Это место, например, когда влюбленные сидят на берегу реки
и видят вдали большой лес,
и им представляется, что если бы они туда ушли, так скрылись бы от всех в
мире глаз, — это очень поэтично
и верно.
«Я-ста, говорит, хощу — тебя обогащу, а хощу —
и по
миру пущу!», — а глядишь, как концы-то с концами придется сводить, младший-то пайщик
и оплел старшего тысяч на пять, на десять,
и что у нас тяжбы из-за того, — числа несть!
Вихрову было весело
и приятно это как бы отчуждение от всего
мира; работа его шла быстро
и весело.
Теперь мое единственное желание быть в Петербурге, около вас, потому что вы для меня все в
мире, единственная моя родная
и единственный мой друг, — для меня все в вас!..
—
И ты никак, ни для чего
и ни для каких благ
мира веры своей этой не изменишь? — спросил его Вихров.
— Нет, вы не то показали: вы показали, что они согласно
и в
мире всегда жили.
В молодости Петр Петрович был гусар, увез себе жену по страсти, очень ее любил, но она умерла,
и он жил теперь вдовцом, подсмеиваясь
и зубоскаля над всем божьим
миром.
По настоящим своим чувствованиям Вихров счел бы губернатора за первого для себя благодетеля в
мире, если бы тот отпустил его в отпуск,
и он все сидел
и обдумывал, в каких бы более убедительных выражениях изложить ему просьбу свою.
Фокусник (с наружностью, свойственною всем в
мире фокусникам,
и с засученными немного рукавами фрака) обращался, по преимуществу, к m-me Пиколовой.
— Ты все сердишься
и не хочешь согласиться со мной, что я совершенно права, —
и поверь мне, что ты сам гораздо скорее разлюбишь меня, когда весь мой
мир в тебе заключится; мы с тобой не молоденькие, должны знать
и понимать сердце человеческое.
— Да, вы! Чем Норма привлекательна? Это сочетанием в себе света
и тьмы: она чиста, свята
и недоступна для всех,
и один только в
мире человек знает, что она грешна!
— Кто ж с ним не знаком в
мире служебном
и деловом! — отвечал с усмешкою Марьеновский. — Но скажите лучше, как вы с ним знакомы?
Я помню, например, как наш почтенный Виктор Петрович Замин, сам бедняк
и почти без пристанища, всей душой своей только
и болел, что о русском крестьянине, как Николай Петрович Живин, служа стряпчим, ничего в
мире не произносил с таким ожесточением, как известную фразу в студенческой песне: «Pereat justitia!», как Всеволод Никандрыч, компрометируя себя, вероятно, на своем служебном посту, ненавидел
и возмущался крепостным правом!..
Неточные совпадения
Блеснет заутра луч денницы //
И заиграет яркий день; // А я, быть может, я гробницы // Сойду в таинственную сень, //
И память юного поэта // Поглотит медленная Лета, // Забудет
мир меня; но ты // Придешь ли, дева красоты, // Слезу пролить над ранней урной //
И думать: он меня любил, // Он мне единой посвятил // Рассвет печальный жизни бурной!.. // Сердечный друг, желанный друг, // Приди, приди: я твой супруг!..»
И так они старели оба. //
И отворились наконец // Перед супругом двери гроба, //
И новый он приял венец. // Он умер в час перед обедом, // Оплаканный своим соседом, // Детьми
и верною женой // Чистосердечней, чем иной. // Он был простой
и добрый барин, //
И там, где прах его лежит, // Надгробный памятник гласит: // Смиренный грешник, Дмитрий Ларин, // Господний раб
и бригадир, // Под камнем сим вкушает
мир.
Он слушал Ленского с улыбкой. // Поэта пылкий разговор, //
И ум, еще в сужденьях зыбкой, //
И вечно вдохновенный взор, — // Онегину всё было ново; // Он охладительное слово // В устах старался удержать //
И думал: глупо мне мешать // Его минутному блаженству; //
И без меня пора придет, // Пускай покамест он живет // Да верит
мира совершенству; // Простим горячке юных лет //
И юный жар
и юный бред.
Но я отстал от их союза //
И вдаль бежал… Она за мной. // Как часто ласковая муза // Мне услаждала путь немой // Волшебством тайного рассказа! // Как часто по скалам Кавказа // Она Ленорой, при луне, // Со мной скакала на коне! // Как часто по брегам Тавриды // Она меня во мгле ночной // Водила слушать шум морской, // Немолчный шепот Нереиды, // Глубокий, вечный хор валов, // Хвалебный гимн отцу
миров.
Вы согласитесь, мой читатель, // Что очень мило поступил // С печальной Таней наш приятель; // Не в первый раз он тут явил // Души прямое благородство, // Хотя людей недоброхотство // В нем не щадило ничего: // Враги его, друзья его // (Что, может быть, одно
и то же) // Его честили так
и сяк. // Врагов имеет в
мире всяк, // Но от друзей спаси нас, Боже! // Уж эти мне друзья, друзья! // Об них недаром вспомнил я.