Неточные совпадения
Он был красив собой, и шитый золотом пажеский мундирчик очень
к нему
шел.
Лошадь
идет, навострив уши, вздрагивая и как бы прислушиваясь
к чему-то.
— У меня нет; но у папаши есть, — отвечал Павел с одушевлением и сейчас же
пошел к ключнице и сказал ей: — Афимья, давай мне скорей папашино ружье из чулана.
Оба эти лица были в своих лучших парадных нарядах: Захаревский в новом, широком вицмундире и при всех своих крестах и медалях; госпожа Захаревская тоже в новом сером платье, в новом зеленом платке и новом чепце, — все наряды ее были довольно ценны, но не отличались хорошим вкусом и сидели на ней как-то вкривь и вкось: вообще дама эта имела то свойство, что, что бы она ни надела, все
к ней как-то не
шло.
Они оба обыкновенно никогда не произносили имени дочери, и даже, когда нужно было для нее
посылать денег, то один обыкновенно говорил: «Это в Спирово надо
послать к Секлетею!», а другая отвечала: «Да, в Спирово!».
Михайло Поликарпович сейчас же
послал своего лакея Ваньку, малого лет семнадцати и сильно глуповатого, вызвать
к нему сторожа при доме.
Симонов был человек неглупый; но, тем не менее,
идя к Рожественскому попу, всю дорогу думал — какой это табак мог у них расти в деревне. Поручение свое он исполнил очень скоро и чрез какие-нибудь полчаса привел с собой высокого, стройненького и заметно начинающего франтить, гимназиста; волосы у него были завиты; из-за борта вицмундирчика виднелась бронзовая цепочка; сапоги светло вычищены.
На дворе, впрочем, невдолге показался Симонов; на лице у него написан был смех, и за ним
шел какой-то болезненной походкой Ванька, с всклоченной головой и с заплаканной рожею. Симонов прошел опять
к барчикам; а Ванька отправился в свою темную конуру в каменном коридоре и лег там.
Ванька
пошел, но и книгу захватил с собою. Ночью он всегда с большим неудовольствием ходил из комнат во флигель длинным и темным двором. В избу
к Симонову он вошел, по обыкновению, с сердитым и недовольным лицом.
— Поди
к господам;
посылают все, почитать не дадут! — проговорил он, махнув с важностью книгой.
В учителя он себе выбрал, по случаю крайней дешевизны, того же Видостана, который, впрочем, мог ему растолковать одни только ноты, а затем Павел уже сам стал разучивать, как бог на разум
послал, небольшие пьески; и таким образом
к концу года он играл довольно бойко; у него даже нашелся обожатель его музыки, один из его товарищей, по фамилии Живин, который прослушивал его иногда по целым вечерам и совершенно искренно уверял, что такой игры на фортепьянах с подобной экспрессией он не слыхивал.
— Ну, пан Прудиус,
иди к доске, — говорил он совсем ласковым голосом.
Еспер Иваныч когда ему полтинник, когда целковый даст; и теперешний раз пришел было; я сюда его не пустила, выслала ему рубль и велела
идти домой; а он заместо того — прямо в кабак… напился там,
идет домой, во все горло дерет песни; только как подошел
к нашему дому, и говорит сам себе: «Кубанцев, цыц, не смей петь: тут твой благодетель живет и хворает!..» Потом еще пуще того заорал песни и опять закричал на себя: «Цыц, Кубанцев, не смей благодетеля обеспокоить!..» Усмирильщик какой — самого себя!
— Я
к тебе поутру еще
послала записку, — начала Мари.
— Угодно вам, mon cousin,
идти с нами? — обратилась Мари с полуулыбкой
к Павлу.
Рвение Павла в этом случае до того дошло, что он эту повесть тотчас же сам переписал, и как только по выздоровлении
пошел к Имплевым, то захватил с собой и произведение свое.
— Да! — отвечала та в некотором раздумье и тотчас же
пошла сделать некоторые предварительные распоряжения
к отъезду.
— Я уж
пойду к кузине, — сказал он, — прощайте дядя.
— Семен Яковлевич приказали вас спросить,
пойдете вы
к заутрене? — спросил Ванька сильно заспанным голосом.
Когда стали готовиться
идти к обедне, то Крестовниковы опять его удивили: они рядились и расфранчивались, как будто бы
шли на какой-нибудь парад.
— Нет-с! — отвечал Ванька решительно, хотя, перед тем как переехать Павлу
к Крестовникову,
к нему собрались все семиклассники и перепились до неистовства; и даже сам Ванька, проводив господ, в сенях шлепнулся и проспал там всю ночь. — Наш барин, — продолжал он, — все более в книжку читал… Что ни есть и я, Михайло Поликарпыч, так грамоте теперь умею; в какую только должность прикажете,
пойду!
К счастью, что при этом был Симонов, который сейчас же нашелся — сбегал за доктором и
послал, на собственные деньжонки, эстафету
к полковнику.
Невдалеке от зеркала была прибита лубочная картина: «Русский мороз и немец», изображающая уродливейшего господина во фраке и с огромнейшим носом, и на него русский мужик в полушубке замахивался дубиной, а внизу было подписано: «Немец, береги свой нос,
идет русский мороз!» Все сие помещение принадлежало Макару Григорьеву Синькину, московскому оброчному подрядчику,
к которому, как мы знаем, Михаил Поликарпыч препроводил своего сына…
— Мужа моего нет дома; он сейчас уехал, — говорила Мари, не давая, кажется, себе отчета в том,
к чему это она говорит, а между тем сама
пошла и села на свое обычное место в гостиной. Павел тоже следовал за ней и поместился невдалеке от нее.
«Это что такое значит?» — подумал Вихров и
пошел вслед за монахом. Тот направился
к Александровскому саду и под ближайшим более тенистым деревом сел. Павел тоже поместился рядом с ним. Монах своим кротким и спокойным взором осмотрел его.
Неведомов встал, вышел в коридор и
послал человека
к Салову. Через несколько времени, в комнату вошел — небольшого роста, но чрезвычайно, должно быть, юрковатый студент в очках и с несколько птичьей и как бы проникающей вас физиономией, — это был Салов. Неведомов сейчас же познакомил с ним Вихрова.
— Что тебе
к ужину велеть приготовить? — произнес он, стоя посередине комнаты с каким-то растерявшимся взором. — Погоди, постой, я
пошлю сейчас в Клецково и оттуда отличнейших фруктов из оранжереи велю тебе привезти.
Полковник смотрел на всю эту сцену, сидя у открытого окна и улыбаясь; он все еще полагал, что на сына нашла временная блажь, и вряд ли не то же самое думал и Иван Алексеев, мужик, столь нравившийся Павлу, и когда все
пошли за Кирьяном
к амбару получать провизию, он остался на месте.
— Оттого, что я здесь слыву богоотступником. Уверяю вас! — отнесся Александр Иванович
к Павлу. — Когда я с Кавказа приехал
к одной моей тетке, она вдруг мне говорит: — «Саша, перекрестись, пожалуйста, при мне!» Я перекрестился. — «Ах, говорит,
слава богу, как я рада, а мне говорили, что ты и перекреститься совсем не можешь, потому что продал черту душу!»
Лесу, вместе с тем, как бы и конца не было, и,
к довершению всего, они подъехали
к такому месту, от которого
шли две дороги, одинаково торные; куда надо было ехать, направо или налево? Кучер Петр остановил лошадей и недоумевал.
Все
пошли за ней, и — чем ужин более приближался
к концу, тем Павел более начинал чувствовать волнение и даже какой-то страх, так что он почти не рад был, когда встали из-за стола и начали прощаться.
— Я тебе сейчас это устрою, — сказал Павел и, не откладывая времени,
пошел к m-me Гартунг.
— Так, утопилась было и теперь снова
посылает меня
к вам молить вас — возвратить ей вашу любовь и ваше уважение.
— Потому, что она меня одного тут в номерах и знала, кроме еще Неведомова,
к которому она
идти не решилась, потому что тот сам в нее был влюблен.
— Ну-с, поэтому вы надевайте вашу шляпку, и мы сейчас же поедем на считку в один дом, а я схожу
к Каролине Карловне, — и он
пошел к m-me Гартунг.
Затем считка
пошла как-то ужасно плохо. Анна Ивановна заметно конфузилась при Клеопатре Петровне: женский инстинкт говорил ей, что Фатеева в настоящую минуту сердится, и сердится именно на нее. Неведомов только того, кажется, и ожидал, чтобы все это поскорее кончилось. Петин и Замин подсели было
к Клеопатре Петровне, чтобы посмешить ее; но она даже не улыбнулась, а неподвижно, как статуя, сидела и смотрела то на Павла, то на Анну Ивановну, все еще стоявших посередине залы.
— Совершенно прощаю! — отвечал Павел. Ему больше всего хотелось поскорей кончить эту сцену. — Ты устала, да и я тоже;
пойду и отдохну, — проговорил он и, поцеловав Клеопатру Петровну по ее желанию, ушел
к себе.
Читая это письмо, Фатеева по временам бледнела и краснела, потом гордо выпрямилась, вздохнула глубоко и
пошла к Вихрову.
Но Неведомов
шел молча, видимо, занятый своими собственными мыслями. Взобравшись на гору, он вошел в ворота монастыря и, обратившись
к шедшему за ним Вихрову, проговорил...
Павел кончил курс кандидатом и посбирывался ехать
к отцу: ему очень хотелось увидеть старика, чтобы покончить возникшие с ним в последнее время неудовольствия; но одно обстоятельство останавливало его в этом случае: в тридцати верстах от их усадьбы жила Фатеева, и Павел очень хорошо знал, что ни он, ни она не утерпят, чтобы не повидаться, а это может узнать ее муж — и
пойдет прежняя история.
— Да эта же самая Катерина Гавриловна Плавина;
слава богу, что она и случилась тут: сейчас все ящики, сундуки и комоды опечатала,
послала к священникам и за становым. Тот опять тоже переписал все до последнего ягненка.
— Ничего не надо! Вздумайте-ка только это вы завести, у вас все сейчас бедными притворятся. Мы ведь, мужики — плуты… Вы не то что позволяйте которому оброку не доносить, пусть он платит, как следует, а потом мне, что ли, хоть из оброку и отдадите, сколько пожелаете, а я в дом это
к нему и
пошлю, будто жалованья ему прибавляю, а коли не станет заслуживать того, так отдеру.
В это время они подошли
к квартире Вихрова и стали взбираться по довольно красивой лестнице. В зале они увидели парадно накрытый обеденный стол, а у стены — другой столик, с прихотливой закуской. Салов осмотрел все это сейчас же орлиным взглядом. Павел встретил их с немножко бледным лицом, в домашнем щеголеватом сюртуке, с небрежно завязанным галстуком и с волосами, зачесанными назад; все это
к нему очень
шло.
Вскоре затем сели за стол. Обед этот Вихрову изготовил старый повар покойной княгини Весневой, который пришел
к нему пьяненький, плакал и вспоминал все Еспера Иваныча, и взялся приготовить обед на
славу, — и действительно изготовил такой, что Салов, знаток в этом случае, после каждого блюда восклицал совершенно искренно...
Народ тоже разделывать станешь: в зиму-то он придет
к тебе с деревенской-то голодухи, — поведенья краше всякой девушки и за жалованье самое нестоящее
идет; а как только придет горячая пора, сейчас прибавку ему давай, и задурит еще, пожалуй.
Делать нечего, старик вплакался,
пошел опять
к барину: «Возьми, батюшка, назад, не дай с голоду умереть!» Вот оно воля-то что значит!
Официант в это время повестил гостей и хозяина, что ужин готов. Вихров настоял, чтобы Макар Григорьев сел непременно и ужинать с ними. Этим старик очень уж сконфузился, однако сел. Ваньку так это обидело, что он не
пошел даже и
к столу.
Пока
шли все эти разговоры, ужин стал приближаться
к концу; вдруг Макар Григорьев встал со своего стула.
— А так бы думал, что за здоровье господина моего надо выпить! — отвечал Макар Григорьев и, когда вино было разлито, он сам
пошел за официантом и каждому гостю кланялся, говоря: «Пожалуйте!» Все чокнулись с ним, выпили и крепко пожали ему руку. Он кланялся всем гостям и тотчас же махнул официантам, чтоб они подавали еще. Когда вино было подано, он взял свой стакан и прямо подошел уже
к Вихрову.
Ванька вспомнил, что в лесу этом да и вообще в их стороне волков много, и страшно струсил при этой мысли: сначала он все Богородицу читал, а потом стал гагайкать на весь лес, да как будто бы человек десять кричали, и в то же время что есть духу гнал лошадь, и таким точно способом доехал до самой усадьбы; но тут сообразил, что Петр, пожалуй, увидит, что лошадь очень потна, — сам сейчас разложил ее и, поставив в конюшню,
пошел к барину.