Неточные совпадения
— Ваш сын должен служить в гвардии!.. Он должен там же учиться, где и мой!..
Если вы
не генерал, то ваши десять ран, я думаю, стоят генеральства; об этом доложат государю, отвечаю вам за то!
—
Не смею входить в ваши расчеты, — начала она с расстановкою и ударением, — но, с своей стороны, могу сказать только одно, что дружба, по-моему,
не должна выражаться на одних словах, а доказываться и на деле:
если вы действительно
не в состоянии будете поддерживать вашего сына в гвардии, то я буду его содержать, —
не роскошно, конечно, но прилично!.. Умру я, сыну моему будет поставлено это в первом пункте моего завещания.
—
Не для себя, полковник,
не для себя, а это нужно для счастья вашего сына!.. — воскликнула Александра Григорьевна. — Я для себя шагу в жизни моей
не сделала, который бы трогал мое самолюбие; но для сына моего, — продолжала она с смирением в голосе, —
если нужно будет поклониться, поклонюсь и я!.. И поклонюсь низенько!
— Для чего, на кой черт? Неужели ты думаешь, что
если бы она смела написать, так
не написала бы? К самому царю бы накатала, чтобы только говорили, что вот к кому она пишет; а то видно с ее письмом
не только что до графа, и до дворника его
не дойдешь!.. Ведь как надула-то, главное: из-за этого дела я пять тысяч казенной недоимки с нее
не взыскивал, два строгих выговора получил за то; дадут еще третий, и под суд!
Еспер Иванович понял, что в душе старика страшно боролись: с одной стороны, горячая привязанность к сыну, а с другой — страх, что
если он оставит хозяйство, так непременно разорится; а потому Имплев более уже
не касался этой больной струны.
—
Не знаю, — начал он, как бы более размышляющим тоном, — а по-моему гораздо бы лучше сделал,
если бы отдал его к немцу в пансион… У того, говорят, и за уроками детей следят и музыке сверх того учат.
Говоря это, старик маскировался:
не того он боялся, а просто ему жаль было платить немцу много денег, и вместе с тем он ожидал, что
если Еспер Иваныч догадается об том, так, пожалуй, сам вызовется платить за Павла; а Вихров и от него, как от Александры Григорьевны, ничего
не хотел принять: странное смешение скупости и гордости представлял собою этот человек!
— Еще бы!.. Отец вот твой, например, отличный человек: и умный, и добрый; а
если имеет какие недостатки, так чисто как человек необразованный: и скупенек немного, и
не совсем благоразумно строг к людям…
Поверхность воды была бы совершенно гладкая,
если бы на ней то тут, то там
не появлялись беспрестанно маленькие кружки, которые расходились все больше и больше, пока
не пропадали совсем, а на место их появлялся новый кружок.
Я нисколько
не преувеличу,
если скажу, что княгиня и Имплев были самые лучшие, самые образованные люди из всей губернии.
Про Еспера Иваныча и говорить нечего: княгиня для него была святыней, ангелом чистым, пред которым он и подумать ничего грешного
не смел; и
если когда-то позволил себе смелость в отношении горничной, то в отношении женщины его круга он, вероятно, бежал бы в пустыню от стыда, зарылся бы навеки в своих Новоселках,
если бы только узнал, что она его подозревает в каких-нибудь, положим, самых возвышенных чувствах к ней; и таким образом все дело у них разыгрывалось на разговорах, и то весьма отдаленных, о безумной, например, любви Малек-Аделя к Матильде […любовь Малек-Аделя к Матильде.
Павел, все это время ходивший по коридору и повторявший умственно и,
если можно так выразиться, нравственно свою роль, вдруг услышал плач в женской уборной. Он вошел туда и увидел, что на диване сидел, развалясь, полураздетый из женского костюма Разумов, а на креслах маленький Шишмарев, совсем еще
не одетый для Маруси. Последний заливался горькими слезами.
— Ну, теперь я и другими господами займусь! — сказал Павел с мрачным выражением в лице, и действительно бы занялся,
если бы новый нравственный элемент
не поглотил всей души его.
— А вот, кстати, — начал Павел, — мне давно вас хотелось опросить: скажите, что значил, в первый день нашего знакомства, этот разговор ваш с Мари о том, что пишут ли ей из Коломны, и потом она сама вам что-то такое говорила в саду, что
если случится это — хорошо, а
не случится — тоже хорошо.
— Это тебе, — сказал он, подавая пакет Павлу, — тут пятьсот рублей.
Если отец
не будет тебя пускать в университет, так тебе есть уж на что ехать.
— On dit! [Говорят! (франц.).] — отвечал Абреев. — Но тому совершенно был
не расчет… Богатый человек! «
Если бы, — говорит он, — я мог поступить по дипломатической части, а то пошлют в какой-нибудь уездный городишко стряпчим».
— По-моему, имеете и нет;
не имеете права, потому что муж ваш
не желает вам оставить этот вексель, а имеете его, потому что он заел весь ваш век; следовательно, должен поплатиться с вами
не только деньгами, но даже жизнию,
если бы вы потребовали того!..
— Сама Мари, разумеется… Она в этом случае, я
не знаю, какая-то нерешительная, что ли, стыдливая: какого труда, я думаю, ей стоило самой себе признаться в этом чувстве!.. А по-моему,
если полюбила человека —
не только уж жениха, а и так называемою преступною любовью — что ж, тут скрываться нечего:
не скроешь!..
—
Если ты этого непременно желаешь, то мы
не бываем дома во вторник, потому что обедаем и целый день проводим у матери мужа, — проговорила она,
не изменяя своего положения.
— Это стихотворение совершенная бессмыслица, по-моему, — возразил Неведомов, —
если б он богом был, то никогда и
не пожелал бы ее поцелуя.
— Потому что вы описываете жизнь, которой еще
не знаете; вы можете написать теперь сочинение из книг, — наконец, описать ваши собственные ощущения, — но никак
не роман и
не повесть! На меня, признаюсь, ваше произведение сделало очень, очень неприятное впечатление; в нем выразилась или весьма дурно направленная фантазия,
если вы все выдумали, что писали… А
если же нет, то это, с другой стороны, дурно рекомендует вашу нравственность!
— Нет-с, можно,
если она удовлетворяет всем требованиям моего ума. Ведь,
не правда ли, что я прав? — обратился Салов прямо уже к Павлу. — Вы, конечно, знаете, что отыскивают все философии?
— Что же тут нечестного, — произнес Неведомов, —
если я говорю
не знаю о том, на что сама история
не дала ответа?
— За неволю вам люди будут худо делать,
если вы их, когда они даже
не виноваты, так браните, — заметил ему Павел.
— Я сначала написала к нему… Я года полтора жила уже у матери и оттуда написала ему, что —
если он желает, то я к нему приеду. Он отвечал мне, чтобы я приезжала, но только с тем, чтобы вперед ничего подобного
не повторялось. В письмах, разумеется, я ничего
не говорила против этого, но когда приехала к нему, то сказала, что с моей стороны, конечно, никогда и ничего
не повторится,
если только с его стороны
не повторится.
Когда Павел снова уселся в коляску и стал уже совсем подъезжать к усадьбе, им снова овладели опасения: ну,
если m-me Фатеева куда-нибудь уехала или больна, или муж ее приехал и
не велел его принимать, — любовь пуглива и мнительна!
— А вы думаете, это безделица! — воскликнул Павел. — Скажите, пожалуйста, что бывает последствием,
если женщина так называемого дворянского круга из-за мужа, положим, величайшего негодяя, полюбит явно другого человека, гораздо более достойного, — что, ей простят это,
не станут ее презирать за то?
— Нет, этого
не следует, — продолжал Неведомов своим спокойным тоном, — вы сами мне как-то говорили, что физиологи почти законом признают, что
если женщина меняет свои привязанности, то первей всего она лишается одного из величайших и драгоценнейших даров неба — это способности деторождения! Тут уж сама природа как будто бы наказывает ее.
— Ну, а эта госпожа
не такого сорта, а это несчастная жертва, которой, конечно, камень
не отказал бы в участии, и я вас прошу на будущее время, — продолжал Павел несколько уже и строгим голосом, —
если вам кто-нибудь что-нибудь скажет про меня, то прежде, чем самой страдать и меня обвинять, расспросите лучше меня. Угодно ли вам теперь знать, в чем было вчера дело, или нет?
Он говорил, что сделает это; но как сделает — и сам еще
не придумал; а между тем, по натуре своей, он
не был ни лгун, ни хвастун, и
если бы нужно было продать себя в солдаты, так он продался бы и сделал, что обещал.
— А
если ты умрешь, и я
не успею отдать?
— Хорошо,
если ты
не хочешь, так я отпущу родных твоих на волю за ту твою услугу; деньги отдам тебе, а за услугу родных отпущу.
— Нет, теперь уж я сама на него сердита;
если он
не желает помириться со мной, так и бог с ним! С удовольствием бы, Вихров, я стала с вами играть, с удовольствием бы, — продолжала она, — но у меня теперь у самой одно большое и важное дело затевается: ко мне сватается жених; я за него замуж хочу выйти.
— Смотрите, чтобы привередник какой-нибудь
не вышел,
если купец, да еще богатый.
Не сделаешь ты этого, ангельчик, у вас все будет растащено, и
если ты приедешь после его смерти, ничего уж
не найдешь.
—
Если я
не поеду туда, так всего лишусь, — сказала она.
— Он всегда очень ценил меня и был бы добр ко мне,
если бы
не восстановляли против меня его возлюбленные!
— Как
не так здоров? — произнес Павел, уже побледнев немного. — Вероятно, он очень болен,
если прислан нарочный!
Павел между тем глядел в угол и в воображении своем представлял, что, вероятно, в их длинной зале расставлен был стол, и труп отца, бледный и похолоделый, положен был на него, а теперь отец уже лежит в земле сырой, холодной, темной!.. А что
если он в своем одночасье
не умер еще совершенно и ожил в гробу? У Павла сердце замерло, волосы стали дыбом при этой мысли. Он прежде всего и как можно скорее хотел почтить память отца каким-нибудь серьезно добрым делом.
— Да потому, что
если взять того же батарейного командира, конечно, он получает довольно… но ведь он всех офицеров в батарее содержит на свой счет: они у него и пьют и едят, только
не ночуют, — в кармане-то в итоге ничего и
не осталось.
Я знала, что я лучше, красивее всех его возлюбленных, — и что же, за что это предпочтение; наконец,
если хочет этого, то оставь уж меня совершенно, но он напротив, так что я
не вытерпела наконец и сказала ему раз навсегда, что я буду женой его только по одному виду и для света, а он на это только смеялся, и действительно, как видно, смотрел на эти слова мои как на шутку; сколько в это время я перенесла унижения и страданий — и сказать
не могу, и около же этого времени я в первый раз увидала Постена.
— А вот этот господин, — продолжал Салов, показывая на проходящего молодого человека в перчатках и во фраке, но
не совсем складного станом, — он вон и выбрит, и подчищен, а такой же скотина, как и батька; это вот он из Замоскворечья сюда в собрание приехал и танцует, пожалуй, а как перевалился за Москву-реку, опять все свое пошло в погребок, — давай ему мадеры, чтобы зубы ломило, — и
если тут в погребе сидит поп или дьякон: — «Ну, ты, говорит, батюшка, прочти Апостола, как Мочалов, одним голосам!»
— Все это
не мешает,
если только
не соскучитесь, — заметил с улыбкою Неведомов.
— Нет,
не встретится,
если я уеду в деревню на год, на два, на три… Госпожа, которая жила здесь со мной, теперь, вероятно, уже овдовела, следовательно, совершенно свободна. Будем мы с ней жить в дружеских отношениях, что нисколько
не станет меня отвлекать от моих занятий, и сверх того у меня перед глазами будет для наблюдения деревенская и провинциальная жизнь, и, таким образом, открывается масса свободного времени и масса фактов!
— Что я натерпелась, друг мой, по приезде из Москвы, я тебе и сказать
не могу, — начала Клеопатра Петровна. — Вот
если бы
не Катишь, — прибавила она, указывая на Прыхину, — я, кажется, я с ума бы сошла.
— Конечно, вздор;
если бы
не вздор, разве я стала бы говорить, — оправдывалась Прыхина.
Если комнаты описывать, то, по ее мнению, лучше всего было — богатые, убранные штофом и золотом;
если же природу, то какую-нибудь непременно восточную, — чтобы и фонтаны шумели, и пальмы росли, и виноград спускался кистями;
если охоту представлять, так интереснее всего — за тиграми или слонами, — но в произведении Вихрова ничего этого
не было, а потому оно
не столько
не понравилось ей, сколько
не заинтересовало ее.
— Только то и можно описывать, что мы видим и знаем, — возразил ей Вихров, — а
если мы станем описывать то, чего мы
не знаем, так непременно напишем чепуху.
— После этого вам сказки надобно только слушать, — сказал Павел, —
если вы
не хотите ничего читать о том, что существует!
Вслед за ними пошел также опять и Захаревский: его уж, кажется, на этот раз интересовало посмотреть, что в ровную или нет станет Вихров тянуть с Кергелем и Живиным, и
если в ровную, так это
не очень хорошо!