Неточные совпадения
Наша публика так еще молода и простодушна, что
не понимает басни,
если в конце ее
не находит нравоучения.
Если вы любовались вымыслами гораздо более ужасными и уродливыми, отчего же этот характер, даже как вымысел,
не находит у вас пощады?
Я умру, Казбич,
если ты мне
не продашь его! — сказал Азамат дрожащим голосом.
— Азамат! — сказал Григорий Александрович. — Завтра Карагёз в моих руках;
если нынче ночью Бэла
не будет здесь, то
не видать тебе коня…
А когда отец возвратился, то ни дочери, ни сына
не было. Такой хитрец: ведь смекнул, что
не сносить ему головы,
если б он попался. Так с тех пор и пропал: верно, пристал к какой-нибудь шайке абреков, да и сложил буйную голову за Тереком или за Кубанью: туда и дорога!..
— Все равно.
Не хотите ли чаю?
Если б вы знали, какая мучит меня забота!
— Послушайте, Максим Максимыч! — сказал Печорин, приподнявшись. — Ведь вы добрый человек, — а
если отдадим дочь этому дикарю, он ее зарежет или продаст. Дело сделано,
не надо только охотою портить; оставьте ее у меня, а у себя мою шпагу…
Бог даст,
не хуже их доедем: ведь нам
не впервые», — и он был прав: мы точно могли бы
не доехать, однако ж все-таки доехали, и
если б все люди побольше рассуждали, то убедились бы, что жизнь
не стоит того, чтоб об ней так много заботиться…
Итак, погодите или,
если хотите, переверните несколько страниц, только я вам этого
не советую, потому что переезд через Крестовую гору (или, как называет ее ученый Гамба, le Mont St-Christophe) достоин вашего любопытства.
— Ваше благородие, — сказал наконец один, — ведь мы нынче до Коби
не доедем;
не прикажете ли, покамест можно, своротить налево? Вон там что-то на косогоре чернеется — верно, сакли: там всегда-с проезжающие останавливаются в погоду; они говорят, что проведут,
если дадите на водку, — прибавил он, указывая на осетина.
—
Если он меня
не любит, то кто ему мешает отослать меня домой? Я его
не принуждаю. А
если это так будет продолжаться, то я сама уйду: я
не раба его — я княжеская дочь!..
— Помилуйте, — говорил я, — ведь вот сейчас тут был за речкою Казбич, и мы по нем стреляли; ну, долго ли вам на него наткнуться? Эти горцы народ мстительный: вы думаете, что он
не догадывается, что вы частию помогли Азамату? А я бьюсь об заклад, что нынче он узнал Бэлу. Я знаю, что год тому назад она ему больно нравилась — он мне сам говорил, — и
если б надеялся собрать порядочный калым, то, верно, бы посватался…
«Послушайте, Максим Максимыч, — отвечал он, — у меня несчастный характер: воспитание ли меня сделало таким, Бог ли так меня создал,
не знаю; знаю только то, что
если я причиною несчастия других, то и сам
не менее несчастлив; разумеется, это им плохое утешение — только дело в том, что это так.
В Коби мы расстались с Максимом Максимычем; я поехал на почтовых, а он, по причине тяжелой поклажи,
не мог за мной следовать. Мы
не надеялись никогда более встретиться, однако встретились, и,
если хотите, я расскажу: это целая история… Сознайтесь, однако ж, что Максим Максимыч человек, достойный уважения?..
Если вы сознаетесь в этом, то я вполне буду вознагражден за свой, может быть, слишком длинный рассказ.
Я лег на диван, завернувшись в шинель и оставив свечу на лежанке, скоро задремал и проспал бы спокойно,
если б, уж очень поздно, Максим Максимыч, взойдя в комнату,
не разбудил меня. Он бросил трубку на стол, стал ходить по комнате, шевырять в печи, наконец лег, но долго кашлял, плевал, ворочался…
То
не было отражение жара душевного или играющего воображения: то был блеск, подобный блеску гладкой стали, ослепительный, но холодный; взгляд его — непродолжительный, но проницательный и тяжелый, оставлял по себе неприятное впечатление нескромного вопроса и мог бы казаться дерзким,
если б
не был столь равнодушно спокоен.
— Теперь ваша очередь торжествовать! — сказал я, — только я на вас надеюсь: вы мне
не измените. Я ее
не видал еще, но уверен, узнаю в вашем портрете одну женщину, которую любил в старину…
Не говорите ей обо мне ни слова;
если она спросит, отнеситесь обо мне дурно.
— Нет еще; я говорил раза два с княжной,
не более, но знаешь, как-то напрашиваться в дом неловко, хотя здесь это и водится… Другое дело,
если бы я носил эполеты…
— Да я вовсе
не имею претензии ей нравиться: я просто хочу познакомиться с приятным домом, и было бы очень смешно,
если б я имел какие-нибудь надежды… Вот вы, например, другое дело! — вы, победители петербургские: только посмотрите, так женщины тают… А знаешь ли, Печорин, что княжна о тебе говорила?
Княжна, кажется, из тех женщин, которые хотят, чтоб их забавляли;
если две минуты сряду ей будет возле тебя скучно, ты погиб невозвратно: твое молчание должно возбуждать ее любопытство, твой разговор — никогда
не удовлетворять его вполне; ты должен ее тревожить ежеминутно; она десять раз публично для тебя пренебрежет мнением и назовет это жертвой и, чтоб вознаградить себя за это, станет тебя мучить, а потом просто скажет, что она тебя терпеть
не может.
Если ты над нею
не приобретешь власти, то даже ее первый поцелуй
не даст тебе права на второй; она с тобой накокетничается вдоволь, а года через два выйдет замуж за урода, из покорности к маменьке, и станет себя уверять, что она несчастна, что она одного только человека и любила, то есть тебя, но что небо
не хотело соединить ее с ним, потому что на нем была солдатская шинель, хотя под этой толстой серой шинелью билось сердце страстное и благородное…
Правда, теперь вспомнил: один раз, один только раз я любил женщину с твердой волей, которую никогда
не мог победить… Мы расстались врагами, — и то, может быть,
если б я ее встретил пятью годами позже, мы расстались бы иначе…
— Послушай, — сказал Грушницкий очень важно, — пожалуйста,
не подшучивай над моей любовью,
если хочешь остаться моим приятелем…
Но я вас отгадал, милая княжна, берегитесь! Вы хотите мне отплатить тою же монетою, кольнуть мое самолюбие, — вам
не удастся! и
если вы мне объявите войну, то я буду беспощаден.
Я часто себя спрашиваю, зачем я так упорно добиваюсь любви молоденькой девочки, которую обольстить я
не хочу и на которой никогда
не женюсь? К чему это женское кокетство? Вера меня любит больше, чем княжна Мери будет любить когда-нибудь;
если б она мне казалась непобедимой красавицей, то, может быть, я бы завлекся трудностью предприятия…
— Любит ли? Помилуй, Печорин, какие у тебя понятия!.. как можно так скоро?.. Да
если даже она и любит, то порядочная женщина этого
не скажет…
Впрочем, я
не прошу вас разделять мое мнение:
если моя выходка вам кажется смешна — пожалуйста, смейтесь: предупреждаю вас, что это меня
не огорчит нимало.
— То зачем же ее преследовать, тревожить, волновать ее воображение?.. О, я тебя хорошо знаю! Послушай,
если ты хочешь, чтоб я тебе верила, то приезжай через неделю в Кисловодск; послезавтра мы переезжаем туда. Княгиня остается здесь дольше. Найми квартиру рядом; мы будем жить в большом доме близ источника, в мезонине; внизу княгиня Лиговская, а рядом есть дом того же хозяина, который еще
не занят… Приедешь?..
Тут несколько точек, ибо рассудок уже ничего
не говорит, а говорят большею частью: язык, глаза и вслед за ними сердце,
если оно имеется.
Кстати: Вернер намедни сравнил женщин с заколдованным лесом, о котором рассказывает Тасс в своем «Освобожденном Иерусалиме». «Только приступи, — говорил он, — на тебя полетят со всех сторон такие страхи, что боже упаси: долг, гордость, приличие, общее мнение, насмешка, презрение… Надо только
не смотреть, а идти прямо, — мало-помалу чудовища исчезают, и открывается пред тобой тихая и светлая поляна, среди которой цветет зеленый мирт. Зато беда,
если на первых шагах сердце дрогнет и обернешься назад!»
Я с трепетом ждал ответа Грушницкого; холодная злость овладела мною при мысли, что
если б
не случай, то я мог бы сделаться посмешищем этих дураков.
Если б Грушницкий
не согласился, я бросился б ему на шею. Но после некоторого молчания он встал с своего места, протянул руку капитану и сказал очень важно: «Хорошо, я согласен».
Другой бы на моем месте предложил княжне son coeur et sa fortune; [руку и сердце (фр.).] но надо мною слово жениться имеет какую-то волшебную власть: как бы страстно я ни любил женщину,
если она мне даст только почувствовать, что я должен на ней жениться, — прости любовь! мое сердце превращается в камень, и ничто его
не разогреет снова.
Они ушли. Напрасно я им откликнулся: они б еще с час проискали меня в саду. Тревога между тем сделалась ужасная. Из крепости прискакал казак. Все зашевелилось; стали искать черкесов во всех кустах — и, разумеется, ничего
не нашли. Но многие, вероятно, остались в твердом убеждении, что
если б гарнизон показал более храбрости и поспешности, то по крайней мере десятка два хищников остались бы на месте.
Признаюсь, я испугался, хотя мой собеседник очень был занят своим завтраком: он мог услышать вещи для себя довольно неприятные,
если б неравно Грушницкий отгадал истину; но, ослепленный ревностью, он и
не подозревал ее.
Вдруг мелкие камни с шумом покатились нам под ноги. Что это? Грушницкий споткнулся; ветка, за которую он уцепился, изломилась, и он скатился бы вниз на спине,
если б его секунданты
не поддержали.
Площадка, на которой мы должны были драться, изображала почти правильный треугольник. От выдавшегося угла отмерили шесть шагов и решили, что тот, кому придется первому встретить неприятельский огонь, станет на самом углу; спиною к пропасти;
если он
не будет убит, то противники поменяются местами.
Я решился предоставить все выгоды Грушницкому; я хотел испытать его; в душе его могла проснуться искра великодушия, и тогда все устроилось бы к лучшему; но самолюбие и слабость характера должны были торжествовать… Я хотел дать себе полное право
не щадить его,
если бы судьба меня помиловала. Кто
не заключал таких условий с своею совестью?
— Вы счастливы, — сказал я Грушницкому, — вам стрелять первому! Но помните, что
если вы меня
не убьете, то я
не промахнусь — даю вам честное слово.
— Пора! — шепнул мне доктор, дергая за рукав, —
если вы теперь
не скажете, что мы знаем их намерения, то все пропало. Посмотрите, он уж заряжает…
если вы ничего
не скажете, то я сам…
— Стреляйте! — отвечал он, — я себя презираю, а вас ненавижу.
Если вы меня
не убьете, я вас зарежу ночью из-за угла. Нам на земле вдвоем нет места…
«Все устроено как можно лучше: тело привезено обезображенное, пуля из груди вынута. Все уверены, что причиною его смерти несчастный случай; только комендант, которому, вероятно, известна ваша ссора, покачал головой, но ничего
не сказал. Доказательств против вас нет никаких, и вы можете спать спокойно…
если можете… Прощайте…»
Если б я могла быть уверена, что ты всегда меня будешь помнить, —
не говорю уж любить, — нет, только помнить…
И долго я лежал неподвижно и плакал горько,
не стараясь удерживать слез и рыданий; я думал, грудь моя разорвется; вся моя твердость, все мое хладнокровие — исчезли как дым. Душа обессилела, рассудок замолк, и
если б в эту минуту кто-нибудь меня увидел, он бы с презрением отвернулся.
Все к лучшему! это новое страдание, говоря военным слогом, сделало во мне счастливую диверсию. Плакать здорово; и потом, вероятно,
если б я
не проехался верхом и
не был принужден на обратном пути пройти пятнадцать верст, то и эту ночь сон
не сомкнул бы глаз моих.
— Итак, вы сами видите, — сказал я сколько мог твердым голосом и с принужденной усмешкою, — вы сами видите, что я
не могу на вас жениться,
если б вы даже этого теперь хотели, то скоро бы раскаялись.
Не правда ли,
если даже вы меня и любили, то с этой минуты презираете?
Вулич шел один по темной улице; на него наскочил пьяный казак, изрубивший свинью, и, может быть, прошел бы мимо,
не заметив его,
если б Вулич, вдруг остановясь,
не сказал: «Кого ты, братец, ищешь?» — «Тебя!» — отвечал казак, ударив его шашкой, и разрубил его от плеча почти до сердца…
— Василий Петрович, — сказал есаул, подойдя к майору, — он
не сдастся — я его знаю. А
если дверь разломать, то много наших перебьет.
Не прикажете ли лучше его пристрелить? в ставне щель широкая.
— Да-с! конечно-с! Это штука довольно мудреная!.. Впрочем, эти азиатские курки часто осекаются,
если дурно смазаны или
не довольно крепко прижмешь пальцем; признаюсь,
не люблю я также винтовок черкесских; они как-то нашему брату неприличны: приклад маленький — того и гляди, нос обожжет… Зато уж шашки у них — просто мое почтение!