Неточные совпадения
Анна Гавриловна, — всегда обыкновенно переезжавшая и жившая с Еспером Иванычем в городе, и
видевши, что он почти каждый вечер ездил к князю, — тоже, кажется, разделяла это мнение, и один только ум и высокие качества сердца удерживали ее в этом случае: с достодолжным смирением она сознала, что не могла же собою наполнять всю жизнь Еспера Иваныча, что, рано или поздно, он должен
был полюбить женщину, равную ему по положению и по воспитанию, — и как некогда принесла ему в жертву свое материнское чувство, так и теперь задушила в себе чувство ревности, и (что бы там на сердце ни
было) по-прежнему
была весела, разговорчива и услужлива, хотя впрочем, ей и огорчаться
было не от чего…
— Еспер Иваныч, у вас
есть побочная дочь; я
видела ее в вашей деревне!
Все эти слова солдата и вид комнат неприятно подействовали на Павла; не без горести он вспомнил их светленький, чистенький и совершенно уже не страшный деревенский домик. Ванька между тем расхрабрился:
видя, что солдат, должно
быть, очень барина его испугался, — принялся понукать им и наставления ему давать.
— Квартира тебе
есть, учитель
есть! — говорил он сыну, но,
видя, что тот ему ничего не отвечает, стал рассматривать, что на дворе происходит: там Ванька и кучер вкатывали его коляску в сарай и никак не могли этого сделать; к ним пришел наконец на помощь Симонов, поколотил одну или две половицы в сарае, уставил несколько наискось дышло, уперся в него грудью, велел другим переть в вагу, — и сразу вдвинули.
Отчего Павел чувствовал удовольствие,
видя, как Плавин чисто и отчетливо выводил карандашом линии, — как у него выходило на бумаге совершенно то же самое, что
было и на оригинале, — он не мог дать себе отчета, но все-таки наслаждение ощущал великое; и вряд ли не то ли же самое чувство разделял и солдат Симонов, который с час уже пришел в комнаты и не уходил, а, подпершись рукою в бок, стоял и смотрел, как барчик рисует.
Работа Плавина между тем подвигалась быстро; внимание и удовольствие смотрящих на него лиц увеличивалось. Вдруг на улице раздался крик. Все бросились к окну и
увидели, что на крыльце флигеля, с удивленным лицом, стояла жена Симонова, а посреди двора Ванька что-то такое кричал и барахтался с будочником. Несмотря на двойные рамы, можно
было расслышать их крики.
Павел сейчас же догадался, что это
была та самая женщина, которую он
видел на доске.
Громадное самолюбие этого юноши до того
было уязвлено неудачею на театре, что он
был почти не в состоянии
видеть Павла, как соперника своего на драматическом поприще; зато сей последний, нельзя сказать, чтобы не стал в себе воображать будущего великого актера.
— Может
быть, затем, — продолжал Николай Силыч ровным и бесстрастным голосом, — чтобы спрашивать вас на экзаменах и таким манером поверять ваши знания? —
Видел это, может?
Павел
был почти не в состоянии
видеть этого некогда мощного человека, пришедшего в такое положение.
— Совсем уж один останусь! — проговорил Павел и сделался так печален, что Мари, кажется, не в состоянии
была его
видеть и беспрестанно нарочно обращалась к Фатеевой, но той тоже
было, по-видимому, не до разговоров. Павел, посидев немного, сухо раскланялся и ушел.
Отдать письмо Мари, как
видит сам читатель, не
было никакой возможности.
— Ну, так мы очень
были вхожи с покойной маменькой в доме княгини, и я еще маленькою
видела вашу суженую.
Павел догадался, что это
был старший сын Захаревского — правовед; другой сын его — в безобразных кадетских штанах, в выворотных сапогах, остриженный под гребенку — сидел рядом с самим Ардальоном Васильевичем, который все еще
был исправником и сидел в той же самой позе, как мы
видели его в первый раз, только от лет он очень потучнел, обрюзг, сделался еще более сутуловат и совершенно поседел.
Видя, что Николай Силыч, вероятно, частью от какой-нибудь душевной горести, а частью и от выпитой водки
был в сильно раздраженном состоянии, Павел счел за лучшее не возражать ему.
— А в отношении себя что же? — сказал Павел. Он
видел, что m-me Фатеева
была за что-то очень сердита на Мари.
— Грамоте-то, чай, изволите знать, — начал он гораздо более добрым и только несколько насмешливым голосом, — подите по улицам и глядите, где записка
есть, а то ино ступайте в трактир, спросите там газету и читайте ее: сколько хошь — в ней всяких объявлений
есть. Мне ведь не жаль помещения, но никак невозможно этого: ну, я пьяный домой приду, разве хорошо господину это
видеть?
В настоящую минуту он почти не слушал его: у него, как гвоздь, сидела в голове мысль, что вот он находится в какой-нибудь версте или двух от Мари и через какие-нибудь полчаса мог бы ее
видеть; и он решился ее
видеть,
будь она там замужем или нет — все равно!
Мысль, что она не вышла еще замуж и что все эти слухи
были одни только пустяки, вдруг промелькнула в голове Павла, так что он в комнату дяди вошел с сильным замиранием в сердце — вот-вот он ее
увидит, — но, увы,
увидел одного только Еспера Иваныча, сидящего хоть и с опустившейся рукой, но чрезвычайно гладко выбритого, щеголевато одетого в шелковый халат и кругом обложенного книгами.
—
Видел, — отвечал Павел. Ему показалось, что скрыть это
было бы какой-то трусостью с его стороны.
— И прекрасно сделала: не век же ей
было подставлять ему свою голову! — произнес Павел серьезно. Он
видел, что Анна Гавриловна относилась к m-me Фатеевой почему-то не совсем приязненно, и хотел в этом случае поспорить с ней.
В дверях часовни Павел
увидел еще послушника, но только совершенно уж другой наружности: с весьма тонкими очертаниями лица, в выражении которого совершенно не видно
было грубо поддельного смирения, но в то же время в нем написаны
были какое-то спокойствие и кротость; голубые глаза его
были полуприподняты вверх; с губ почти не сходила небольшая улыбка; длинные волосы молодого инока
были расчесаны с некоторым кокетством; подрясник на нем, перетянутый кожаным ремнем,
был, должно
быть, сшит из очень хорошей материи, но теперь значительно поизносился; руки у монаха
были белые и очень красивые.
Заморив наскоро голод остатками вчерашнего обеда, Павел велел Ваньке и Огурцову перевезти свои вещи, а сам, не откладывая времени (ему невыносимо
было уж оставаться в грязной комнатишке Макара Григорьева), отправился снова в номера, где прямо прошел к Неведомову и тоже сильно
был удивлен тем, что представилось ему там: во-первых, он
увидел диван, очень как бы похожий на гроб и обитый совершенно таким же малиновым сукном, каким обыкновенно обивают гроба; потом, довольно большой стол, покрытый уже черным сукном, на котором лежали: череп человеческий, несколько ручных и ножных костей, огромное евангелие и еще несколько каких-то больших книг в дорогом переплете, а сзади стола, у стены, стояло костяное распятие.
Вихров с искреннейшим благоговением вдыхал в себя этот ученый воздух; в кабинете, слабо освещенном свечами с абажуром, он
увидел самого профессора; все стены кабинета уставлены
были книгами, стол завален кипами бумаг.
Павел, как мы
видели, несколько срезавшийся в этом споре, все остальное время сидел нахмурившись и насупившись; сердце его гораздо более склонялось к тому, что говорил Неведомов; ум же, — должен он
был к досаде своей сознаться, —
был больше на стороне Салова.
Она, как показалось Павлу,
была с ним нисколько не менее любезна, чем и с Неведомовым, который
был на уроке и позапоздал прийти к началу обеда, но когда он пришел, то,
увидев вновь появившегося молодого человека, радостно воскликнул: «Боже мой, Марьеновский!
В последние именины повторилось то же, и хотя Вихров не хотел
было даже прийти к нему, зная наперед, что тут все
будут заняты картами, но Салов очень его просил, говоря, что у него порядочные люди
будут; надобно же, чтоб они и порядочных людей
видели, а то не Неведомова же в подряснике им показывать.
Вошли и
видим: в общей зале один господин, без верхнего платья, танцует с девицами, сам
пьет и их
поит шампанским, потом бросился и к нам на шею: «Ах, очень рад!..
Между тем двери в церковь отворились, и в них шумно вошла — только что приехавшая с колокольцами — становая. Встав впереди всех, она фамильярно мотнула головой полковнику но,
увидев Павла, в студенческом, с голубым воротником и с светлыми пуговицами, вицмундире, она как бы даже несколько и сконфузилась: тот
был столичная штучка!
Когда Павел приехал к становой квартире (она
была всего в верстах в двух от села) и вошел в небольшие сенцы, то
увидел сидящего тут человека с обезображенным и совершенно испитым лицом, с кандалами на ногах; одною рукой он держался за ногу, которую вряд ли не до кости истерло кандалою.
Войдя в комнаты, Павел
увидел, кроме хозяйки, еще одну даму, или, лучше сказать, девицу, стоявшую к нему спиной: она
была довольно стройна, причесана по-модному и, видимо, одета не в деревенского покроя платье.
Госпожа Татьяна эта, я уверен, в то время, как встретилась с Онегиным на бале,
была в замшевых башмаках — ну, и ему она могла показаться и светской, и неприступной, но как же поэт-то не
видел тут обмана и увлечения?
— Какие же это могут
быть дамы? — спросил Павел с волнением в голосе и, не утерпев долее дожидаться, вышел на крыльцо, чтобы поскорее
увидеть, кто такие приехали.
— Хорошо, но скоро ли это
будет: мне все-таки хочется поскорее вас
видеть у себя!
— Может
быть, но вообразите себе: их вынули из воды и
видят, что они, мертвые-то, целуются друг с другом.
Все повернули назад. В перелеске m-lle Прыхина опять с каким-то радостным визгом бросилась в сторону: ей, изволите
видеть, надо
было сорвать росший где-то вдали цветок, и она убежала за ним так далеко, что совсем скрылась из виду. M-me Фатеева и Павел, остановившись как бы затем, чтобы подождать ее, несколько времени молча стояли друг против друга; потом, вдруг Павел зачем-то, и сам уже не отдавая себе в том отчета, протянул руку и проговорил...
Павел оделся и пошел туда. Окошечко — из залы в блаженнейшую чайную — опять на минуту промелькнуло перед ним; когда он вошел в столовую, сидевшая там становая вдруг вскрикнула и закрыла обеими руками грудь свою. Она, изволите
видеть,
была несколько в утреннем дезабилье и поэтому очень устыдилась Павла.
— Может
быть!.. Однако, я
вижу, ваших лошадей хотят закладывать, — прибавила она вслух и взглянув в окно.
— Нет, и вы в глубине души вашей так же смотрите, — возразил ему Неведомов. — Скажите мне по совести: неужели вам не
было бы тяжело и мучительно
видеть супругу, сестру, мать, словом, всех близких вам женщин — нецеломудренными? Я убежден, что вы с гораздо большею снисходительностью простили бы им, что они дурны собой, недалеки умом, необразованны. Шекспир прекрасно выразил в «Гамлете», что для человека одно из самых ужасных мучений — это подозревать, например, что мать небезупречна…
У Еспера Иваныча он застал, как и следует у новорожденного, в приемных комнатах некоторый парад. Встретивший его Иван Иваныч
был в белом галстуке и во фраке; в зале
был накрыт завтрак; но видно
было, что никто ни к одному блюду и не прикасался. Тут же Павел
увидел и Анну Гавриловну; но она до того постарела, что ее узнать почти
было невозможно!
И она привела Павла в спальную Еспера Иваныча, окна которой
были закрыты спущенными зелеными шторами, так что в комнате царствовал полумрак. На одном кресле Павел
увидел сидящую Мари в парадном платье, приехавшую, как видно, поздравить новорожденного. Она похудела очень и заметно
была страшно утомлена. Еспер Иваныч лежал, вытянувшись, вверх лицом на постели; глаза его как-то бессмысленно блуждали по сторонам; самое лицо
было налившееся, широкое и еще более покосившееся.
— Щепетильный вы нравственник и узковзглядый брезгливец! — сказал Вихров и хотел
было уйти; но на пороге остановился и обернулся: он
увидел, что Неведомов упал на диван и рыдал. Павел пожал плечами и ушел от него. Анне Ивановне он, впрочем, сказал, что Неведомов, вероятно, ее простит, потому что имени ее не может слышать, чтоб не зарыдать.
На другой день поутру Павел, по обыкновению, пришел к m-me Фатеевой
пить чай и несколько даже поприготовился поэффектнее рассказать ей ночное происшествие; но он
увидел, что Клеопатра Петровна сидела за чайным прибором с каким-то окаменелым лицом. Свойственное ей прежнее могильное выражение лица так и подернуло, точно флером, все черты ее.
Видя, что Фатеева решительно ничем не занимается и все время только и
есть, что смотрит на него, Павел вздумал поучить ее.
Первый пришел Неведомов, и Фатеева,
увидев его в зале, сначала
было испугалась.
— Очень! Но меня гораздо более тревожит то, что я как поехала — говорила) ему, писала потом, чтобы он мне проценты по векселю выслал, на которые я могла бы жить, но он от этого решительно отказывается… Чем же я после того
буду жить? Тебя мне обременять этим, я
вижу, невозможно: ты сам очень немного получаешь.
— Я полагаю, весьма подлое, — проговорил Павел и ушел; он очень рассердился на Салова и прошел прямо на Кисловку к Макару Григорьеву, с тем, чтобы рассказать ему все откровенно, посоветоваться с ним, — что делать и что предпринять. Он
видел и заметил еще прежде, что Макар Григорьев
был к нему как-то душевно расположен.
— А не
будете ли вы так добры, — сказал он,
видя, что Плавин натягивает свои перчатки, — посетить меня ужо вечером; ко мне соберутся кое-кто из моих приятелей.
— Что делать-то, Вихров?.. Бедные на мне не женятся, потому что я сама бедна. Главное, вот что — вы ведь знаете мою историю. Каролина говорит, чтобы я называлась вдовой; но ведь он по бумагам моим
увидит, что я замужем не
была; а потому я и сказала, чтобы сваха рассказала ему все: зачем же его обманывать!
— «О,
вижу ясно, что у тебя в гостях
была царица Маб!» — все тут же единогласно согласились, что они такого Меркуцио не видывали и не
увидят никогда. Грустный Неведомов читал Лоренцо грустно, но с большим толком, и все поднимал глаза к небу. Замин, взявший на себя роль Капулетти, говорил каким-то гортанным старческим голосом: «Привет вам, дорогие гости!» — и больше походил на мужицкого старосту, чем на итальянского патриция.