Неточные совпадения
— Нет,
я что-то этого условия не помню! Когда
ты за
мной ухаживал,
ты мне ни о каких тринкгельдах тогда не
говорил, — возразила майорша.
— Позволь, однако, любезный друг,
тебе заметить, что ведь одна из этих двух, о которых
ты говоришь,
мне родная сестра!
— Почему нет? твоя сестра и генеральша разве не обе одинаково прекрасны? Здесь больше силы, — она дольше проскачет, — сказал он, показывая головкою тросточки на взнузданного бурого коня, — а здесь из очей пламя бьет, из ноздрей дым валит. Прощай, — добавил он, зевнув. — Да вот еще что. Генерал-то Синтянин,
я слышал,
говорил тебе за ужином, что он едет для каких-то внушений в стороне, где мое имение, — вот
тебе хорошо бы с ним примазаться! Обдумай-ко это!
— Нет, это так, пустяки. Горданов
меня спрашивал, просватана
ты или нет? а
я говорю: «с какой стати?»
— Да
ты позволь же
говорить! Быть может,
я и сам хочу
говорить с
тобой совсем не о чувствах, а…
— Скажите, Бога ради! А
я думала всегда, что
ты гораздо умнее! Пожалуйста же вперед не сомневайся. Возьми-ка вот и погаси мою пахитосу, чтоб она не дымила, и перестанем
говорить о том, о чем уже давно пора позабыть.
—
Ты совсем не о том
говоришь, — возразила Бодростина, —
я очень хорошо знаю, что
ты всегда гол, как африканская собака, у которой пред
тобой есть явные преимущества в ее верности, но
мне твоего денежного платежа и не нужно. Вот, на
тебе еще!
— Да,
я нервна, и если у
тебя есть стакан шампанского, то
я охотно бы его выпила. Не будем ли мы спокойнее
говорить за вином?
— Ну да! А это ложь. На самом деле
я так же богата, как церковная мышь. Это могло быть иначе, но
ты это расстроил, а вот это и есть твой долг, который
ты должен
мне заплатить, и тогда будет
мне хорошо, а
тебе в особенности… Надеюсь, что могу с вами
говорить, не боясь вас встревожить?
Я могла выдать только одно, что они дуры, но это и без того всем известно; а она, благодаря
тебе, выдала мою тайну — прислала мужу мои собственноручные письма к
тебе, против которых
мне, разумеется,
говорить было нечего, а осталось или гордо удалиться, или… смириться и взяться за неветшающее женское орудие — за слезы и моления.
— Да
ты напрасно
мне об этом и
говоришь,
мной здесь, может быть, никто и не захочет интересоваться...
Если
ты захочешь
меня видеть, то
ты будешь действовать так, как
я говорю, и если будешь действовать так, то вот моя рука
тебе, что Бодростин будет у
тебя сам и будет всем хорошо, а
тебе в особенности…
— Что же, ведь это ничего: то есть
я хочу сказать, что когда кокетство не выходит из границ, так это ничего.
Я потому на этом и остановился, что предел не нарушен: знаешь, все это у нее так просто и имеет свой особенный букет — букет девичьей старого господского дома,
Я должен
тебе сознаться,
я очень люблю эти старые патриархальные черты господской дворни… «зеленого,
говорит, только нет у нее».
Я ей сегодня подарю зеленое платье —
ты позволишь?
— А
мне он не нравится; знаешь, слишком молчалив и исподлобья смотрит. А впрочем, это твое дело,
я говорил у
тебя.
—
Я тебя не учу, —
говорил он Висленеву, — и
ты потому, пожалуйста, не обижайся;
я знаю, что у
тебя есть свой талант, но у
меня есть своя опытность, и
я по опыту
тебе говорю: здесь посоли, а здесь посахари.
Нет,
ты, видно, богослов, да не однослов:
ты когда-то совсем не то
говорил, когда
я стоял за самопожертвование, а
ты принес свой поганый, все перепортивший дарвинизм с его борьбой за существование!
— А
ты, кажется, ревнуешь? Алина Дмитриевна!
я говорю, Тиша-то вас уже, кажется, ревнует к вашему мужу?
—
Говори, любезный друг, толковее,
я тебя не понимаю.
Да; а
ты вот молчишь…
ты, которой поручала ее мать, которою покойница, можно сказать, клялась и божилась в последние дни,
ты молчишь; Форов, этот ненавистный человек, который… все-таки ей по
мне приходится дядя, тоже молчит, да свои нигилистические рацеи разводит; поп Евангел, эта ваша кротость сердечная, который, по вашим словам, живой Бога узрит, с которым Лара, бывало, обо всем
говорит, и он теперь только и знает, что бородой трясет, да своими широкими рукавицами размахивает; а этот… этот Андрей… ах, пропади он, не помянись
мне его ненавистное имя!..
Я с нею сцепилась и
говорю: какого же еще, какого
тебе, царевна с месяцем под косой, мужа нужно?
— Да; и любви.
Я сейчас посылаю это письмо, — посылаю его при
тебе без всяких добавок, и уверена, что не пройдет двух часов, как Подозеров приедет, и
я буду
говорить с ним обо всем, и получу на все ответы, самые удовлетворительные.
— Что такое
ты мне говорил?
Я всего говоренного
тобою в памятную книжку не записываю.
—
Я говорил тебе в ту ночь, или в тот вечер: возьми, Паша, от
меня свой портфель! А
ты не взял. Зачем
ты его не взял?
Я ведь был тогда с дороги, уставши, как и
ты, и потом…
—
Я говорю тебе: не помню, не считал.
— Павел Николаевич, не
говори этого!
Я бесчестного дела сделать не хочу,
я пишу вдвое, потому что… так писал, так и привык; но
я отдам
тебе все, что перехватил.
— Не торопи
меня, —
говорил он ей, — дай
мне год времени, год — не век, и
я тебе за то ручаюсь, что к концу этого года
ты будешь и свободна, и богата.
— Не выпьешь ли, —
говорит, — батюшка, водочки и не закусишь ли
ты?
Ты мне что-то по сердцу пришел.
— Еще, —
говорит, — и завтра приходи ко
мне, если доживу. Пока жива, все всякий день ко
мне приходи,
мне с
тобой очень занятно.
— Вижу, —
говорит, —
я, чем
ты, отец лекарь, плохо-то называешься!
Ты совсем пить не умеешь.
— Что вы?..
Я вас не оскорбил:
я говорю, что вы лжете самим себе. Не верите?
Я представлю на это доказательства. Если бы вы не хотели
меня знать, вы бы уехали вчера и не остались на сегодня. Бросьте притворство. Наша встреча — роковая встреча. Нет силы, которая могла бы сдержать страсть, объемлющую все существо мое. Она не может остаться без ответа. Лариса,
ты так
мне нравишься, что
я не могу с
тобой расстаться, но и не могу на
тебе жениться…
Ты должна
меня выслушать!
— Ничего,
мне надо с
тобой поговорить. Довольно сибаритничать: настало время за работу, — заговорила она, переступая порог, меж тем как Горданов зажег свечу и снова юркнул под одеяло. —
Я получила важные вести.
— Подлец! — заревел ошеломленный майор: —
я говорил, что
тебе быть от
меня битым! — и он, одним прыжком достигнув Горданова, ударил его по щеке, так что тот зашатался. — Секундант трус! Ставьте на место убийцу, выстрел убитого теперь мой!
— Фета; но не в этом дело, а
говори мне прямо, кто и что может мешать
тебе выйти за
меня замуж, когда не будет твоего мужа?
— Нет,
ты не отмалчивайся, —
говорила она, — мы здесь одни, нас двух никто третий здесь не слышит, и
я у
тебя настоятельно спрашиваю: что же, уважаешь разве
ты Ларису?
— Ну, а
я говорю, что она не будет ни хорошей женой, ни хорошей матерью;
мне это сердце мое сказало, да и
я знаю, что Подозеров сам не станет по-твоему рассуждать.
Я видела, как он смотрел на нее, когда был у
тебя в последний раз пред дуэлью.
—
Ты это?
ты?
Говори же
мне,
ты или нет? — добивалась она, разделяя каждое слово поцелуем, улыбкой и слезами.
— Откуда же
ты, да
говори же скорее: убежал?..
Я тебя скрою…
— Извольте вы с ней спорить! — рассмеялся Евангел. —
Я тебе, Пайка,
говорю: его к верующим не пустят;
тебе, попадье, нельзя этого не знать.
— Ужасно-с! Каких это ей, бедненькой, мук стоило, если бы вы знали!
Я ей студентом нравился, а в рясе разонравился, потому что они очень танцы любили, да! А тут гусары пришли, ну, шнурочки, усики, глазки… Она, бедняжка, одним и пленилась… Иссохла вся, до горловой чахотки чуть не дошла, и все у
меня на груди плакала. «Зачем, — бывало
говорит, — Паинька,
я не могу
тебя любить, как
я его люблю?»
— Да что-с? сижу бывало, глажу ее по головке да и реву вместе с нею. И даже что-с? — продолжал он, понизив голос и отводя майора к окну: —
Я уже раз совсем порешил: уйди,
говорю, коли со
мной так жить тяжело; но она, услыхав от
меня об этом, разрыдалась и вдруг улыбается: «Нет, —
говорит, — Паинька,
я никуда не хочу:
я после этого теперь опять
тебя больше люблю». Она влюбчива, да-с. Это один, один ее порок: восторженна и в восторге сейчас влюбляется.
— А
я тебе, седой нигилист,
говорю, что
ты не должен спать, что
ты должен стать на колени, да плакать, да молиться, да
говорить: отпусти, Боже, безумие мое и положи хранение моим устам!
— Нет,
ты слушай, что было.
Я вышел злой и хотел пройти вокруг квартала, как вдруг
мне навстречу синтянинской кучер: пожалуйте,
говорит, к генералу, — очень просят.
—
Я не знаю; нынче так много
говорят про особенные положения, что не разберешь, кто чем пользуется, — отвечал Грегуар. — Во всяком случае
ты можешь отнестись…
— Да,
говорят, что дают. А что такое? Не хочешь ли
ты в скопцы идти? Прекрасно бы, братец мой, сделал, и
мне бы деньжонок дал. Скопцы богатые.
— Не узнаю, не узнаю моей жены, —
говорил Бодростин. — А впрочем, — сообщил он по секрету Ропшину, —
я ей готовлю сюрприз, и
ты смотри не проговорись: восьмого ноября, в день моего ангела,
я передам ей все, понимаешь, все как есть. Она этого стоит.
— Слышишь, о чем
я с
тобой говорю? — загорячилась, толкая свой чепец, Форова.
— Нисколько не странная:
я сама женщина и сама любила и знаю, что про любимого человека
говорить хочется. А
тебе верно нет?
— «Как живу!» Скверно, сударыня, живешь! У вас скука, у вас тоска, у вас дутье да молчанка: эта игра не ведет к добру. Лариса! Ларочка!
я тебе, от сердца добра желая, это
говорю!
— Нет; твой муж ничего не
говорил мне; а
я сама…
ты знаешь, какая история предшествовала твоей свадьбе…
— Ах, батюшка:
я уже молчу, молчу, — отвечала Форова. —
Я говорила,
говорила, да и устала, ум помутился и язык притупился, а все одно и то же:
тебя спросишь, выходит, что
ты доволен женой и что вы будто живете прекрасно, и жена твоя тоже своею жизнью не нахвалится, а на наш взгляд жизнь ваша самая отвратительная.