Неточные совпадения
Густой, черный вуаль Флоры, никогда не открывавшийся на улице и часто спущенный даже в темном углу церкви,
был поднят, когда она
стояла посреди храма у изголовья гроба своей матери.
— То
есть еще и не своя, а приятеля моего, с которым я приехал, Павла Николаевича Горданова: с ним по лености его стряслось что-то такое вопиющее. Он черт знает что с собой наделал: он, знаете, пока шли все эти пертурбации, нигилистничанье и всякая штука, он за глаза надавал мужикам самые глупые согласия на поземельные разверстки, и так разверстался, что имение теперь гроша не
стоит. Вы ведь, надеюсь, не принадлежите к числу тех, для которых лапоть всегда прав пред ботинком?
— А отчего же им не
быть здесь? Железные дороги… Да ты
постой… ведь ты его должен знать.
— Нет-с, извините меня, — возразил Филетер Иванович, — вы, я вижу, стародум,
стоите за старь, за то, что древле
было все лучше и дешевле.
— Я
стою за самую широкую эмансипацию женщин в отношении труда; я даже думаю, что со стороны мужчин
будет очень благоразумно свалить всю работу женщинам, но я, конечно, не позволю себе называть это эмансипацией и не могу согласиться, что эта штука впервые выкинута с женщинами так называемыми новыми людьми. Привилегия эта принадлежит не им.
Высокий фасад большого дома, занимаемого семейством Синтянина,
был весь темен, но в одном окне
стояла легкая, почти воздушная белая фигура, с лицом, ярко освещенным двумя свечами, которые горели у ней в обеих руках.
Коридор
был освещен, но в комнатах
стояла непроглядная темень.
Обстоятельства уничтожили меня вконец, а у меня уж слишком много
было проставлено на одну карту, чтобы принять ее с кона, и я не
постояла за свою гордость: я приносила раскаяние, я плакала, я молила… и я, проклиная тебя,
была уже не женой, а одалиской для человека, которого не могла терпеть.
— Это все равно, зачем ты дурно их берег? но все это уже относится к архивной пыли прошлого, печально то лишь, что все, что
было так легко холодной и нелюбящей жене, то оказалось невозможным для самой страстной одалиски: фонды мои
стоят плохо и мне грозит беда.
— Потом: ухаживай, конечно, не за первою встречною и поперечною, — падучих звезд здесь много, как везде, но их паденья ничего не
стоят: их пятна на пестром незаметны, — один белый цвет марок, — ударь за Ларой, — она красавица, и,
будь я мужчина, я бы сама ее в себя влюбила.
Письмо
было на большом листе почтовой бумаги, исписанном вокруг чистым и красивым мужским почерком, внизу
стояла подпись «Подозеров».
Ванскок
стояла посреди комнаты на том самом месте, где ее обнял Горданов; маленькая, коренастая фигура Помадной банки так прикипела к полу всем своим дном, лицо ее
было покрыто яркою краской негодования, вывороченные губы широко раскрылись, глаза пылали гневом и искри лись, а руки, вытянувшись судорожно, замерли в том напряжении, которым она отбросила от себя Павла Николаевича.
Все
было в самом успокоительном порядке; стакан кофе
стоял на столе, дымясь между высоких груд газет, как пароходик, приставший на якорь в бухту, окруженную высокими скалами.
— Я, может
быть, тысяч за семь не
постою.
— На этот счет
будьте покойны, — отвечал Горданов, окинув взглядом свою собеседницу, — во-первых, субъект, о котором идет речь, ничего не заметит; во-вторых, это не его дело; в-третьих, он женский эмансипатор и за стесняющее вас положение не
постоит; а в-четвертых, — и это самое главное, — тот способ, которым я вам его передам, устраняет всякие рассуждения с его стороны и не допускает ни малейшего его произвола.
— И он, как он ни прост, поймет, что бумаги надо выручить. Впрочем, это уже
будет мое дело растолковать ему, к чему могут повести эти бумаги, и он поймет и не
постоит за себя. А вы, Алина Дмитриевна, — обратился Горданов к даме, бесцеремонно отгадывая ее имя, — вы можете тогда поступить по усмотрению: вы можете отдать ему эти бумаги после свадьбы, или можете и никогда ему их не отдавать.
Поличье, отобранное у Висленева,
было самого ничтожного свойства и арест его
был очень не строг, так что Алине Дмитриевне Фигуриной не
стоило никаких особенных затруднений устроить свидание с арестантом, а потом
было еще легче ввести его в
суть дела и потребовать от него услуги за услугу, брака за сбережение его сочинения, которое находится тут же, в части, в кармане Алины, и сейчас может
быть предъявлено, после чего Висленеву уже не
будет никакого спасения.
—
Постой же, — сказал он. — Если это заходит уже так далеко, что
есть место и таким мрачным подозрениям, то я схожу к ним и переговорю, как это можно кончить.
Последуем и мы за этою картечью, которою Павел Николаевич обстреливает себе позицию, чтобы ничто не
стояло пред прицелами сокрытых орудий его тяжелой артиллерии. Читатель всеусерднейше приглашается отрясти прах от ног своих в гнезде сорока разбойников и перенестись отсюда на поля, где должен
быть подвергнут ожесточениям, и пытке, и позору наш испанский дворянин в его разодранном плаще, и другие наши друзья.
Стояли последние жаркие дни августа, на дворе
был пятый час, но солнце, несмотря на свое значительное уклонение к западу, еще жгло и палило немилосердно.
Мое мнение таково, что нет на свете обитаемого уголка, где бы не
было людей, умеющих и желающих досаждать ближнему, и потому я думаю, что в этом отношении все перемены не
стоят хлопот, но всякий чувствует и переносит досаду и горести по-своему, и оттого в подобных делах никто никому не указчик.
Подозеров нагнулся и с чувством поцеловал обе руки Александры Ивановны. Она сделала
было движение, чтобы поцеловать его в голову, но тотчас отпрянула и выпрямилась. Пред нею
стояла бледная Вера и положила обе свои руки на голову Подозерова, крепко прижала его лицо к коленам мачехи и вдруг тихо перекрестила, закрыла ладонью глаза и засмеялась.
—
Была несчастлива превыше всяких слов… А вон и гости жалуют. Пойду навстречу. Прошу же тебя, пожалуйста, веселое лицо и чтобы не очень с нею… Не
стоит она ничьей жалости!..
Добыть большие деньги Горданов давно знал каким образом: дело это
стояло за сорока тысячами, которые нужны
были для расчета с долгами и начала миллионной операции; надо
было только освободить от мужа Бодростину и жениться на ней, но из этих двух дел последнее несомненно устраивалось само собою, как только устроилось бы первое.
Помимо ленивого и тупого брата и его злой жены, с их малоумным и злым потомством, и сестры с ее пьяным мужем и золотушными детьми, у Водопьянова
был кучер, нигде нетерпимый пьяница, кухарка, забитая мужем, идиотка, комнатный мальчик-калека, у которого ноги
стояли иксом в разные стороны: все это придавало всему дому характер какого-то нестроения.
— Нет; я очень зол, но не хочу
быть злым, — мне это
стоило работы.
Гроб с телом матери
стоял в нетопленой зале, у гроба горели свечи, и не
было ни одного человека.
Забудется он, ты скажи ему: «Сашка,
стой!» — и все опять
будет в порядке.
И Поталеев опять взглянул в мезонинное окно и видит, что Спиридонов
стоит в просвете рамы, головой доставая до низенького потолка, и, держа пред собою гитару,
поет. Слова звучные, мотив плавучий и страстный, не похожий на новые шансонетки...
При этом Водопьянов встал, вынул из бокового кармана большую четырехугольную табакерку красноватого золота и сказал: «Это
было так: она
стояла, как я теперь
стою, а гости от нее в таком же расстоянии, как вы от меня.
— Она точно так же ничего не видала, и вдруг Лета рукой щелк по руке старика, — и с этим «Сумасшедший Бедуин» неожиданно ударил Висленева по руке, в которой
была табакерка, табак взлетел; все, кроме отворотившейся Ларисы, невольно закрыли глаза. Водопьянов же в эту минуту пронзительно свистнул и сумасшедшим голосом крикнул: «Сюда, малютка! здесь Испанский Дворянин!» — и с этим он сверкнул на Ларису безумными глазами, сорвал ее за руку с места и бросил к раскрытой двери, на пороге которой
стоял Подозеров.
Глафира Васильевна в сопровождении Висленева скорою походкой прошла две гостиных, библиотеку, наугольную и вступила в свой кабинет. Здесь Висленев поставил лампу и, не отнимая от нее своей руки, стал у стола. Бодростина
стояла спиной к нему, но, однако, так, что он не мог ничего видеть в листке, который она пред собою развернула. Это
было письмо из Петербурга, и вот что в нем
было написано, гадостным каракульным почерком, со множеством чернильных пятен, помарок и недописок...
Бодростина не обратила на это никакого внимания. Он уже надоел ей, и притом она
была слишком занята своими мыслями и
стояла около часа возле перил, пока по куртине вдоль акаций не мелькнула какая-то тень с ружьем в руке.
Через полчаса ее не
было и здесь, она уже
стояла у двери комнаты Павла Николаевича, на противоположном конце дома.
Все это
было сделано немножко грубо и аляповато, — совсем не по-бодростиновски, но
стоило ли церемониться с «Сумасшедшим Бедуином»? Глафира и не церемонилась.
— Огня! Жизни! Господа, в ком
есть огонь: я гореть хочу! — говорила,
стоя на одном месте, Бодростина.
Форов бегал как зверь взад и вперед; Подозеров, отворотясь от окна, у которого
стоял во все время дебюта Горданова,
был бледен как полотно и сжимал кулаки...
Лишь скрылся Висленев, Горданов подбежал к Ларисиному окну и чуть
было попробовал дверцу, как она сама тихо растворилась. Окно
было не заперто, и Лара
стояла у него в прежнем положении.
Он рисовал мне картину бедствий и отчаяния семейств тех, кого губил Висленев, и эта картина во всем ее ужасе огненными чертами напечатлелась в душе моей; сердце мое преисполнилось сжимающей жалостью, какой я никогда ни к кому не ощущала до этой минуты, жалостью, пред которою я сама и собственная жизнь моя не
стоили в моих глазах никакого внимания, и жажда дела, жажда спасения этих людей заклокотала в душе моей с такою силой, что я целые сутки не могла иметь никаких других дум, кроме одной: спасти людей ради их самих, ради тех, кому они дороги, и ради его, совесть которого когда-нибудь
будет пробуждена к тяжелому ответу.
Луна уже блекла и синела, наступала предрассветная пора,
был второй час за полночь. Лампа на столе выгорела и стухла. Синтянина все
стояла на одном и том же месте.
Хитра ты, да ведь и я не промах: любуйся же теперь моей несмелостию и смирением: богатство и власть над Ларисой
стоят того, чтобы мне еще потерпеть горя, но раз, что кончим мы с Бодростиным и ты
будешь моя жена, а Лариса
будет моя невольница… моя рыдающая Агарь… а я тебя… в бараний рог согну!..
«Вот только одно бы мне еще узнать», — думал он, едучи на извозчике. — «Любит она меня хоть капельку, или не любит? Ну, да и прекрасно; нынче мы с нею все время
будем одни… Не все же она
будет тонировать да писать, авось и иное что
будет?.. Да что же вправду, ведь женщина же она и человек!.. Ведь я же знаю, что кровь, а не вода течет в ней… Ну, ну, постой-ка, что ты заговоришь пред нашим смиренством… Эх, где ты мать черная немочь с лихорадушкой?»
Угол
был пуст, и сверху его на Горданова глядел благой, успокоивающий лик Спасителя. Горданов
постоял и затем, возвратясь, сказал, что действительно угол пуст и платья никакого нет.
— Только, пожалуйста, не «вулкан», — ответила еще шутливее Глафира. — Вулкан остался там, где ты посеял свой ум… Ничего: авось два вырастут. А ты утешься: скучать не
стоит долго по Ларисе, да она и сама скучать не
будет долго.
— Да; я именно с этим пришла, — отвечал ей немножко грубоватый, но искренний голос Форовой, — я давно жду и не дождусь этой благословенной минутки, когда он придет в такой разум, чтоб я могла сказать ему: «прости меня, голубчик Андрюша, я
была виновата пред тобою, сама хотела, чтобы ты женился на моей племяннице, ну а теперь каюсь тебе в этом и сама тебя прошу: брось ее, потому что Лариса не
стоит путного человека».
Исключение составляли люди надменные и хитрые: этих Катерина Астафьевна, по прямоте своей натуры, ненавидела; но, во-первых, таких людей, слава богу,
было немного в армейском полку, куда Форов попал по своему капризу, несмотря на полученное им высшее военное образование; во-вторых, майор, весьма равнодушный к себе самому и, по-видимому, никогда не заботившийся ни о каких выгодах и для Катерины Астафьевны, не стерпел бы ни малейшего оскорбления, ей сделанного, и наконец, в-третьих, «майорша» и сама умела
постоять за себя и дать сдачи заносчивому чванству.
Катерина Астафьевна потерянно защипала свою верхнюю губу, что у нее
было знаком высшего волнения, и страшно испугалась, когда майор взял ее молча за руку и повел к аналою, у которого уже
стоял облаченный в ризу Евангел и возглашал...
Жизнь ее
была так полна, что она никуда не хотела заглядывать из этого мирка, где пред нею
стояли драгоценные сосуды ее веры, надежды и любви.
— Да как же-с: это именно Бодростин; то
есть он сам, настоящий. — Бодростин, старой подруги вашей Глафиры Акатовой законный супруг и обладатель ее прелестей, которые, между нами говоря, все одного вашего мизинчика не
стоят и… кроме того обладатель целых двутьму динариев, пенязей, злотниц и ворохов зерна бурмитского.
Так
было во все время состояния Висленева заграницей при особе Бодростиной и так
стояло дело и в минуту, когда Глафира, прочтя подпись Кишенского под полученным ею письмом, дала Висленеву рукой знак удалиться.