Неточные совпадения
Трудись! Кому вы вздумали
Читать такую проповедь!
Я не крестьянин-лапотник —
Я Божиею милостью
Российский дворянин!
Россия — не неметчина,
Нам чувства деликатные,
Нам гордость внушена!
Сословья благородные
У нас труду не учатся.
У нас чиновник плохонький,
И тот полов не выметет,
Не станет печь топить…
Скажу я вам, не хвастая,
Живу почти безвыездно
В деревне сорок лет,
А от ржаного колоса
Не отличу ячменного.
А мне
поют: «Трудись...
— А что? запишешь
в книжечку?
Пожалуй, нужды нет!
Пиши: «
В деревне Басове
Яким Нагой живет,
Он до смерти работает,
До полусмерти
пьет...
Стародум. Слушай, друг мой! Великий государь
есть государь премудрый. Его дело показать людям прямое их благо. Слава премудрости его та, чтоб править людьми, потому что управляться с истуканами нет премудрости. Крестьянин, который плоше всех
в деревне, выбирается обыкновенно пасти стадо, потому что немного надобно ума пасти скотину. Достойный престола государь стремится возвысить души своих подданных. Мы это видим своими глазами.
Но так как Глупов всем изобилует и ничего, кроме розог и административных мероприятий, не потребляет, другие же страны, как-то: село Недоедово,
деревня Голодаевка и проч.,
суть совершенно голодные и притом до чрезмерности жадные, то естественно, что торговый баланс всегда склоняется
в пользу Глупова.
Анархия царствовала
в городе полная; начальствующих не
было; предводитель удрал
в деревню, старший квартальный зарылся с смотрителем училищ на пожарном дворе
в солому и трепетал.
Это соображение
было тем более удобно, что молодые ехали тотчас после свадьбы
в деревню, где вещи большого приданого не
будут нужны.
Прежде (это началось почти с детства и всё росло до полной возмужалости), когда он старался сделать что-нибудь такое, что сделало бы добро для всех, для человечества, для России, для всей
деревни, он замечал, что мысли об этом
были приятны, но сама деятельность всегда бывала нескладная, не
было полной уверенности
в том, что дело необходимо нужно, и сама деятельность, казавшаяся сначала столь большою, всё уменьшаясь и уменьшаясь, сходила на-нет; теперь же, когда он после женитьбы стал более и более ограничиваться жизнью для себя, он, хотя не испытывал более никакой радости при мысли о своей деятельности, чувствовал уверенность, что дело его необходимо, видел, что оно спорится гораздо лучше, чем прежде, и что оно всё становится больше и больше.
Она знала, что у Левина
есть дело
в деревне, которое он любит.
Сверх того, отъезд
был ей приятен еще и потому, что она мечтала залучить к себе
в деревню сестру Кити, которая должна
была возвратиться из-за границы
в середине лета, и ей предписано
было купанье.
Степану Аркадьичу отъезд жены
в деревню был очень приятен во всех отношениях: и детям здорово, и расходов меньше, и ему свободнее.
Вронский приехал на выборы и потому, что ему
было скучно
в деревне и нужно
было заявить свои права на свободу пред Анной, и для того, чтоб отплатить Свияжскому поддержкой на выборах за все его хлопоты для Вронского на земских выборах, и более всего для того, чтобы строго исполнить все обязанности того положения дворянина и землевладельца, которое он себе избрал.
— Да… нет, постой. Послезавтра воскресенье, мне надо
быть у maman, — сказал Вронский, смутившись, потому что, как только он произнес имя матери, он почувствовал на себе пристальный подозрительный взгляд. Смущение его подтвердило ей ее подозрения. Она вспыхнула и отстранилась от него. Теперь уже не учительница Шведской королевы, а княжна Сорокина, которая жила
в подмосковной
деревне вместе с графиней Вронской, представилась Анне.
Но, пробыв два месяца один
в деревне, он убедился, что это не
было одно из тех влюблений, которые он испытывал
в первой молодости; что чувство это не давало ему минуты покоя; что он не мог жить, не решив вопроса:
будет или не
будет она его женой; и что его отчаяние происходило только от его воображения, что он не имеет никаких доказательств
в том, что ему
будет отказано.
И противнее всех
была Кити тем, как она поддалась тому тону веселья, с которым этот господин, как на праздник для себя и для всех, смотрел на свой приезд
в деревню, и
в особенности неприятна
была тою особенною улыбкой, которою она отвечала на его улыбки.
— Я нынче зимой должен
был, кажется, обедать с вами, — сказал он, улыбаясь своею простою и открытою улыбкой, — но вы неожиданно уехали
в деревню.
Первое время деревенской жизни
было для Долли очень трудное. Она живала
в деревне в детстве, и у ней осталось впечатление, что
деревня есть спасенье от всех городских неприятностей, что жизнь там хотя и не красива (с этим Долли легко мирилась), зато дешева и удобна: всё
есть, всё дешево, всё можно достать, и детям хорошо. Но теперь, хозяйкой приехав
в деревню, она увидела, что это всё совсем не так, как она думала.
«Я сама виновата. Я раздражительна, я бессмысленно ревнива. Я примирюсь с ним, и уедем
в деревню, там я
буду спокойнее», — говорила она себе.
— Живу один
в деревне, как жил прежде, занимаюсь хозяйством, — отвечал Константин, с ужасом вглядываясь
в жадность, с которою брат его
пил и
ел, и стараясь скрыть свое внимание.
— А не
будет у вас родильного отделения? — спросила Долли. — Это так нужно
в деревне. Я часто…
— Не могу, — отвечал Левин. — Ты постарайся, войди
в в меня, стань на точку зрения деревенского жителя. Мы
в деревне стараемся привести свои руки
в такое положение, чтоб удобно
было ими работать; для этого обстригаем ногти, засучиваем иногда рукава. А тут люди нарочно отпускают ногти, насколько они могут держаться, и прицепляют
в виде запонок блюдечки, чтоб уж ничего нельзя
было делать руками.
Хотя многие из тех планов, с которыми он вернулся
в деревню, и не
были им исполнены, однако самое главное, чистота жизни,
была соблюдена им.
И, так просто и легко разрешив, благодаря городским условиям, затруднение, которое
в деревне потребовало бы столько личного труда и внимания, Левин вышел на крыльцо и, кликнув извозчика, сел и поехал на Никитскую. Дорогой он уже не думал о деньгах, а размышлял о том, как он познакомится с петербургским ученым, занимающимся социологией, и
будет говорить с ним о своей книге.
Все, кого она любила,
были с нею, и все
были так добры к ней, так ухаживали за нею, так одно приятное во всем предоставлялось ей, что если б она не знала и не чувствовала, что это должно скоро кончиться, она бы и не желала лучшей и приятнейшей жизни. Одно, что портило ей прелесть этой жизни,
было то, что муж ее
был не тот, каким она любила его и каким он бывал
в деревне.
Все разговоры
были о таких предметах, которыми он, если бы
был один и
в деревне, никогда бы не занялся, а здесь они
были очень интересны.
Было самое скучное, тяжелое
в деревне осеннее время, и потому Вронский, готовясь к борьбе, со строгим и холодным выражением, как он никогда прежде не говорил с Анной, объявил ей о своем отъезде.
— Да, не откажусь. Какой аппетит у меня
в деревне, чудо. Что ж ты Рябинину не предложил
поесть?
В том, что она жила
в Москве, а не
в деревне, он же
был виноват.
Она переехала
в свою приданую
деревню Ергушово, ту самую, где весной
был продан лес и которая
была в пятидесяти верстах от Покровского Левина.
— Константин Дмитрич, — сказала она ему, — растолкуйте мне, пожалуйста, что такое значит, — вы всё это знаете, — у нас
в Калужской
деревне все мужики и все бабы всё пропили, что у них
было, и теперь ничего нам не платят. Что это значит? Вы так хвалите всегда мужиков.
Теперь,
в уединении
деревни, она чаще и чаще стала сознавать эти радости. Часто, глядя на них, она делала всевозможные усилия, чтоб убедить себя, что она заблуждается, что она, как мать, пристрастна к своим детям; всё-таки она не могла не говорить себе, что у нее прелестные дети, все шестеро, все
в равных родах, но такие, какие редко бывают, — и
была счастлива ими и гордилась ими.
— Знаешь, на меня нашло почти вдохновение, — говорила она. — Зачем ждать здесь развода? Разве не все равно
в деревне? Я не могу больше ждать. Я не хочу надеяться, не хочу ничего слышать про развод. Я решила, что это не
будет больше иметь влияния на мою жизнь. И ты согласен?
Матери не нравились
в Левине и его странные и резкие суждения, и его неловкость
в свете, основанная, как она полагала, на гордости, и его, по ее понятиям, дикая какая-то жизнь
в деревне, с занятиями скотиной и мужиками; не нравилось очень и то, что он, влюбленный
в ее дочь, ездил
в дом полтора месяца, чего-то как будто ждал, высматривал, как будто боялся, не велика ли
будет честь, если он сделает предложение, и не понимал, что, ездя
в дом, где девушка невеста, надо
было объясниться.
— Мы здесь не умеем жить, — говорил Петр Облонский. — Поверишь ли, я провел лето
в Бадене; ну, право, я чувствовал себя совсем молодым человеком. Увижу женщину молоденькую, и мысли… Пообедаешь,
выпьешь слегка — сила, бодрость. Приехал
в Россию, — надо
было к жене да еще
в деревню, — ну, не поверишь, через две недели надел халат, перестал одеваться к обеду. Какое о молоденьких думать! Совсем стал старик. Только душу спасать остается. Поехал
в Париж — опять справился.
Свияжский расспрашивал его про его дело
в деревне, как и всегда, не предполагая никакой возможности найти что-нибудь не найденное
в Европе, и теперь это нисколько не неприятно
было Левину.
Еще
бывши женихом, он
был поражен тою определенностью, с которою она отказалась от поездки за границу и решила ехать
в деревню, как будто она знала что-то такое, что нужно, и кроме своей любви могла еще думать о постороннем.
Как всегда, оказалось, что после вопроса о том,
в какую цену им угодно нумер, ни одного хорошего нумера не
было: один хороший нумер
был занят ревизором железной дороги, другой — адвокатом из Москвы, третий — княгинею Астафьевой из
деревни.
Вернувшись
в начале июня
в деревню, он вернулся и к своим обычным занятиям. Хозяйство сельское, отношения с мужиками и соседями, домашнее хозяйство, дела сестры и брата, которые
были у него на руках, отношения с женою, родными, заботы о ребенке, новая пчелиная охота, которою он увлекся с нынешней весны, занимали всё его время.
Но когда
в нынешнем году,
в начале зимы, Левин приехал
в Москву после года
в деревне и увидал Щербацких, он понял,
в кого из трех ему действительно суждено
было влюбиться.
Влиянию его содействовало: его богатство и знатность; прекрасное помещение
в городе, которое уступил ему старый знакомый, Ширков, занимавшийся финансовыми делами и учредивший процветающий банк
в Кашине; отличный повар Вронского, привезенный из
деревни; дружба с губернатором, который
был товарищем, и еще покровительствуемым товарищем, Вронского; а более всего — простые, ровные ко всем отношения, очень скоро заставившие большинство дворян изменить суждение о его мнимой гордости.
Пробыв
в Москве, как
в чаду, два месяца, почти каждый день видаясь с Кити
в свете, куда он стал ездить, чтобы встречаться с нею, Левин внезапно решил, что этого не может
быть, и уехал
в деревню.
И те уверения
в любви, которые ему казались так пошлы, что ему совестно
было выговаривать их, она впивала
в себя и понемногу успокоивалась. На другой день после этого, совершенно примиренные, они уехали
в деревню.
Подавальщик
был из дальней
деревни, из той,
в которой Левин прежде отдавал землю на артельном начале. Теперь она
была отдана дворнику внаймы.
Но так как ему
было всё равно, он тотчас же попросил Степана Аркадьича, как будто это
была его обязанность, ехать
в деревню и устроить там всё, что он знает, с тем вкусом, которого у него так много.
Вронский и Анна всё
в тех же условиях, всё так же не принимая никаких мер для развода, прожили всё лето и часть осени
в деревне.
Было между ними решено, что они никуда не поедут; но оба чувствовали, чем долее они жили одни,
в особенности осенью и без гостей, что они не выдержат этой жизни и что придется изменить ее.
Он говорил, что очень сожалеет, что служба мешает ему провести с семейством лето
в деревне, что для него
было бы высшим счастием, и, оставаясь
в Москве, приезжал изредка
в деревню на день и два.
Чичиков между тем так помышлял: «Право,
было <бы> хорошо! Можно даже и так, что все издержки
будут на его счет. Можно даже сделать и так, чтобы отправиться на его лошадях, а мои покормятся у него
в деревне. Для сбереженья можно и коляску оставить у него
в деревне, а
в дорогу взять его коляску».
Другое происшествие, недавно случившееся,
было следующее: казенные крестьяне сельца Вшивая-спесь, соединившись с таковыми же крестьянами сельца Боровки, Задирайлово-тож, снесли с лица земли будто бы земскую полицию
в лице заседателя, какого-то Дробяжкина, что будто земская полиция, то
есть заседатель Дробяжкин, повадился уж чересчур часто ездить
в их
деревню, что
в иных случаях стоит повальной горячки, а причина-де та, что земская полиция, имея кое-какие слабости со стороны сердечной, приглядывался на баб и деревенских девок.
Тут Чичиков вспомнил, что если приятель приглашает к себе
в деревню за пятнадцать верст, то значит, что к ней
есть верных тридцать.
— Но все же таки… но как же таки… как же запропастить себя
в деревне? Какое же общество может
быть между мужичьем? Здесь все-таки на улице попадется навстречу генерал или князь. Захочешь — и сам пройдешь мимо каких-нибудь публичных красивых зданий, на Неву пойдешь взглянуть, а ведь там, что ни попадется, все это или мужик, или баба. За что ж себя осудить на невежество на всю жизнь свою?
Да я на эти деньги
буду у себя
в деревне десять человек содержать!