В тине адвокатуры (Гейнце Н. Э., 1884)

XXXIV

Следствие

Обморок княгини Зинаиды Павловны был полупритворный, хотя неожиданная смерть мужа, надо сознаться, ее поразила.

Почти со дня брака с ним она не переставала в душе своей лелеять мысль об этой смерти.

Самая прелесть ее замужества заключалась для Зинаиды Павловны в сладкой надежде на скорое вдовство.

С годами эта мысль, вследствие крепкого здоровья князя, хотя за последние годы видимо ослабевшего, стала казаться ей все неосуществимее.

Первое время, сидя взаперти, в этой золотой клетке, как она называла усадьбу, княгиня страстно желала свободы, жизни, а это желание могло исполниться по смерти мужа.

Она страстно желала его смерти.

Более свободная за последние годы, она начала примиряться со своим положением и относиться индиферентнее к его существованию.

Вдруг — она вдова.

«Не поздно ли?» — мелькнуло в ее уме.

Она взглянула в зеркало.

Довольная улыбка, появившаяся на ее лице, красноречиво свидетельствовала, что она решила этот вопрос отрицательно.

Явившийся к ней после завтрака Гиршфельд застал ее уже полулежащею на кушетке в ее будуаре.

Перед ней на столе стояла хрустальная ваза с любимым ею лакомством — киевским вареньем.

— Свершилось, князя нет и ты вдова! — сказал он, входя, и подал ей руку.

Она потянула его к себе.

Он наклонился и поцеловал ее долгим поцелуем.

— Я сегодня заслужил вполне этот поцелуй… — сказал он, присаживаясь на кушетку.

Она вопросительно поглядела на него.

— Когда я говорил, что буду всегда стоять на страже твоих интересов — это была не фраза. Вот доказательство.

Он подал княгине похищенное им со стола покойного князя письмо княжны Лиды.

Резолюция на этом письме, написанная рукою князя, была следующая:


«Выдать не в зачет завещанного в приданое сто тысяч».

— Я не понимаю! — сказала она, пробежавши письмо и надпись.

— Если бы это письмо найдено было при всех, то хотя оно юридически не обязательно, но сто тысяч, во избежание пересудов и неприятных толков, пришлось бы выдать.

Княгиня, видимо, поняла, и лицо ее озарилось довольной улыбкой.

Она приподнялась с кушетки, обняла его за шею и звонко поцеловала в губы.

— Теперь же будущая госпожа Шатова может удовольствоваться завещанными ей двумя стами тысяч, если только завещание признают действительным.

— То есть как признают действительным? Разве может быть иначе?

— Это покажет вскрытие и следствие. Если признают, что князь покончил с собой сам, что он не был жертвой случайности или преступления, то завещание его, как самоубийцы, недействительно.

— А как же я? — встрепенула она.

— Для тебя-то это безразлично. По завещанию ты получаешь в пожизненное владение Шестово и в собственность капитал в пятьсот тысяч рублей. Доходы же с других имений и с капитала свыше миллиона рублей в государственных бумагах остаются неприкосновенными до совершеннолетия князя Владимира, так как именья и капитал завещаны ему. Опекуншей над сыном назначаешься ты и обязана эти доходы обращать только в государственные бумаги. Шестово после твоей смерти переходит в собственность князя Владимира. По закону же, если завещание будет признано недействительным, ты получаешь свою вдовью часть из имении и капиталов и становишься естественною онекуншей твоего сына — это выйдет много больше и лучше. С уничтожением завещания потеряет княжна Лидия — двести тысяч, а княжна Маргарита библиотеку. Последнюю ей можно и подарить! — усмехнулся он.

Она весело улыбнулась.

— Тебе необходимо будет взять поверенного… — продолжал он.

— Кто же, как не ты, будешь моим поверенным! — снова обняла его она.

Он поцеловал ее.

— Письмо это я уберу к себе подальше, — сказал он, пряча письмо княжны Лиды в карман.

— Ты хочешь сохранить его?

— Нет, конечно уничтожу.

В это время послышался звон колокольцев въезжавшего во двор экипажа.

— Надо идти! — сказал он, освобождаясь от ее объятий и подарив ее прощальным поцелуем.

Он сошел вниз.

На губах его играла торжествующая улыбка.

Приехал судебный следователь, Сергей Павлович Карамышев.

Гиршфельд застал уже его в зале, беседующим со становым и доктором.

Поодаль от них стоял, смотря в окно, фельдшер, призванный для предстоящего вскрытия.

— А княгиня? — обратился к нему Карамьгшев, пожимая руку.

— Я только что сейчас справлялся, она еще не оправилась от обморока и лежит у себя наверху, — отвечал он.

— Жаль Александра Павловича, хороший был человек, и какое совпадение: оба брата один за другим! — соболезновал Карамышев.

— Приступим, господа, чем золотое время терять, печалью не поможешь! — продолжал он и направился в кабинет.

Август Карлович высказал ему свое предположение, что князь отравился или отравлен сильным приемом опиума.

Составив протокол наружного осмотра трупа и всего кабинета, судебный следователь взял рюмку.

— А где же самый опиум? — обратился он к Голю.

Последний взял с письменного стола пузырек коричневого стекла с ярлыком, на котором было написано: Tinctura opii, и подал его следователю.

Тот приобщил его к рюмке в качестве вещественных доказательств, опечатав их своею печатью.

Труп был раздет, внесен в залу и положен на приготовленный стол.

Вскрытие началось.

Предположение доктора оправдалось: князь умер от приема сильной дозы опиума.

Открытым оставался вопрос: сам ли отравился князь, или же был отравлен другим лицом?

Наступило время обеда, к которому вышла Зинаида Павловна — печальная, молчаливая.

Труп князя обмыли, одели и положили на стол.

Из залы доносилось уже монотонное чтение псалтыря.

Тотчас после обеда была отслужена панихида.

Карамышев решил вечером же приступить к допросу свидетелей. Гиршфельд предложил для этого свое помещение.

После панихиды была допрошена княгиня и вся домашняя прислуга, но в их показаниях не оказалось ничего существенного, или хотя бы мало-мальски разъясняющего это темное дело.

— Кто давал князю лекарство? — спросил судебный следователь княжеского камердинера Якова.

— Я-с! — отвечал тот.

— По сколько капель?

— Сперва по три, некоторое время по четыре, за последний же месяц по пяти.

— Расскажи, как и когда ты приготовлял лекарство!

— Во время общего обеда я стелил постель его сиятельству, наливал полрюмки воды и капал лекарство, которое и ставил на столик перед отоманкой около свечки, зажигал ее и затем уже опускал шторы.

— Знал ли ты, что это лекарство ядовито и опасно для жизни, если принять его более предписанного врачом?

— Знал-с. Мне об этом сколько раз и Август Карлович, и их сиятельство говорили.

— Не случалось ли тебе капнуть лишнюю каплю?

— Несколько раз случалось.

— Что же ты тогда делал?

— Я выливал лекарство в песочницу, вытирал начисто рюмку и начинал снова.

— Сколько капель налил ты князю вчера?

— Пять-с.

— Не ошибался?

— Нет-с, вчера с первого раза.

— Верно? Говори правду!

— Как перед Господом!

— Твердо, значит, помнишь?

— Твердо, как сейчас помню!

— Приготовив постель и лекарство, ты дожидался князя в кабинете?

— Да-с.

— Никуда не отлучался?

— Летом я носил на террасу трубку, которую их сиятельство изволили курить после обеда перед сном на вольном воздухе.

— Вчера носил тоже?

— Носил-с.

— Дверь кабинета оставлял открытой?

— Так точно.

— Когда ты вчера нес на террасу трубку, не встретил ли ты кого-нибудь шедшего по направлению к кабинету?

— Вчера их сиятельство Маргарита Дмитриевна попалась мне навстречу.

— Ее комната в той же стороне, где и кабинет?

— Так точно-с. Они, вероятно, изволили идти к себе.

— Чего я-то расспрашиваю? Придет же в голову такая глупая мысль! — подумал Карамышев и отпустил свидетеля, прочитав ему его показания и заставив расписаться.

Доктор Голь при допросе подтвердил показания Якова относительно количества капель прописанного им лекарства и того обстоятельства, что он действительно говорил, чтобы он был осторожнее, так как это лекарство — яд.

— Скажите, доктор, неужели усиленный прием опиума не сопровождается никакими предсмертными страданиями? — спросил Карамышев.

— Нет, человек просто засыпает мертвым сном.

— Сколько потребно капель, чтобы произвести смерть?

— Это относительно, смотря по организму принимающего.

— В данном случае?

— Капель двадцать пять, тридцать, так как князь принимал опий уже около года, следовательно, привык к нему, раствор же был сильный.

— Мог он почувствовать, приняв лекарство, что доза велика?

— И мог, и не мог. Скорее даже нет, так как лекарство, обыкновенно, глотают, следовательно язык — этот главный орган вкуса, почти не принимает участия.

— Можно ли предположить, что князь был психически расстроен?

— Он был странный человек, но если судить по этому, то каждый из нас сумасшедший по своему.

Так окончился допрос доктора.

Все клонилось к предположению о самоубийстве, так как не было никаких причин к совершению такого преступления над князем со стороны постоянного лица, не говоря уже о близких.

Одно показание Гиршфельда возбуждало сомнение.

Николай Леопольдович показал, что, уезжая третьего дня в Т., он оставил князя совершенно здоровым и веселым.

— Какие поручения дал вам князь? — спросил Карамышев.

— Отвезти письмо брату и фотографические виды племяннице.

— Из-за этого он посылал вас в Т.?

Гиршфельд вспыхнул.

— Он меня не посылал и посылать не мог. Я сам предложил исполнить эти поручения, а поездку предпринял, во первых, желая проехаться, а во-вторых, исполняя желание покойного князя, познакомиться с его больным братом, ныне тоже покойным, и племянницей.

— Извините! — пробормотал Карамышев. — Вам известно содержание письма, которое вы передали покойному князю Дмитрию? — продолжал он допрос.

— Я его не читая, но князь Дмитрий Павлович, прочитав его, сказал при мне своей дочери, что ее дядя собирается подольше погостить у них в половине будущего сентября, значит он писал, между прочим, и об этом.

Дело снова запутывалось, и главный вопрос оставался неразрешенным.

Оглавление

а б в г д е ё ж з и й к л м н о п р с т у ф х ц ч ш щ э ю я