Неточные совпадения
То был приятный, благородный,
Короткий вызов, иль картель:
Учтиво, с ясностью холодной
Звал друга Ленский на дуэль.
Онегин с первого движенья,
К послу такого порученья
Оборотясь, без лишних слов
Сказал, что он всегда готов.
Зарецкий встал без объяснений;
Остаться доле
не хотел,
Имея дома много дел,
И тотчас вышел; но Евгений
Наедине с
своей душой
Был недоволен
сам собой.
Задумчивость, ее подруга
От
самых колыбельных дней,
Теченье сельского досуга
Мечтами украшала ей.
Ее изнеженные пальцы
Не знали игл; склонясь на пяльцы,
Узором шелковым она
Не оживляла полотна.
Охоты властвовать примета,
С послушной куклою дитя
Приготовляется шутя
К приличию, закону света,
И важно повторяет ей
Уроки маменьки
своей.
Татьяна (русская душою,
Сама не зная почему)
С ее холодною красою
Любила русскую зиму,
На солнце иней в день морозный,
И сани, и зарею поздной
Сиянье розовых снегов,
И мглу крещенских вечеров.
По старине торжествовали
В их доме эти вечера:
Служанки со всего двора
Про барышень
своих гадали
И им сулили каждый год
Мужьев военных и поход.
Что ж? Тайну прелесть находила
И в
самом ужасе она:
Так нас природа сотворила,
К противуречию склонна.
Настали святки. То-то радость!
Гадает ветреная младость,
Которой ничего
не жаль,
Перед которой жизни даль
Лежит светла, необозрима;
Гадает старость сквозь очки
У гробовой
своей доски,
Всё потеряв невозвратимо;
И всё равно: надежда им
Лжет детским лепетом
своим.
Итак, она звалась Татьяной.
Ни красотой сестры
своей,
Ни свежестью ее румяной
Не привлекла б она очей.
Дика, печальна, молчалива,
Как лань лесная, боязлива,
Она в семье
своей родной
Казалась девочкой чужой.
Она ласкаться
не умела
К отцу, ни к матери
своей;
Дитя
сама, в толпе детей
Играть и прыгать
не хотела
И часто целый день одна
Сидела молча у окна.
Цветы, любовь, деревня, праздность,
Поля! я предан вам душой.
Всегда я рад заметить разность
Между Онегиным и мной,
Чтобы насмешливый читатель
Или какой-нибудь издатель
Замысловатой клеветы,
Сличая здесь мои черты,
Не повторял потом безбожно,
Что намарал я
свой портрет,
Как Байрон, гордости поэт,
Как будто нам уж невозможно
Писать поэмы о другом,
Как только о себе
самом.
Расстроено оно было скотскими падежами, плутами приказчиками, неурожаями, повальными болезнями, истребившими лучших работников, и, наконец, бестолковьем
самого помещика, убиравшего себе в Москве дом в последнем вкусе и убившего на эту уборку все состояние
свое до последней копейки, так что уж
не на что было есть.
Здесь Манилов, сделавши некоторое движение головою, посмотрел очень значительно в лицо Чичикова, показав во всех чертах лица
своего и в сжатых губах такое глубокое выражение, какого, может быть, и
не видано было на человеческом лице, разве только у какого-нибудь слишком умного министра, да и то в минуту
самого головоломного дела.
— Вот на этом поле, — сказал Ноздрев, указывая пальцем на поле, — русаков такая гибель, что земли
не видно; я
сам своими руками поймал одного за задние ноги.
И как уж потом ни хитри и ни облагораживай
свое прозвище, хоть заставь пишущих людишек выводить его за наемную плату от древнекняжеского рода, ничто
не поможет: каркнет
само за себя прозвище во все
свое воронье горло и скажет ясно, откуда вылетела птица.
Кажись, неведомая сила подхватила тебя на крыло к себе, и
сам летишь, и все летит: летят версты, летят навстречу купцы на облучках
своих кибиток, летит с обеих сторон лес с темными строями елей и сосен, с топорным стуком и вороньим криком, летит вся дорога невесть куда в пропадающую даль, и что-то страшное заключено в сем быстром мельканье, где
не успевает означиться пропадающий предмет, — только небо над головою, да легкие тучи, да продирающийся месяц одни кажутся недвижны.
Осведомившись в передней, вошел он в ту
самую минуту, когда Чичиков
не успел еще опомниться от
своего страха и был в
самом жалком положении, в каком когда-либо находился смертный.
Кажется, как будто ее мало заботило то, о чем заботятся, или оттого, что всепоглощающая деятельность мужа ничего
не оставила на ее долю, или оттого, что она принадлежала, по
самому сложению
своему, к тому философическому разряду людей, которые, имея и чувства, и мысли, и ум, живут как-то вполовину, на жизнь глядят вполглаза и, видя возмутительные тревоги и борьбы, говорят: «<Пусть> их, дураки, бесятся!
Но как вдруг исчезнул бы этот гнев, если бы она увидела в несчастии того
самого, на кого гневалась, как бы вдруг бросила она ему
свой кошелек
не размышляя, умно ли это или глупо, и разорвала на себе платье для перевязки, если б он был ранен!
Сам же он во всю жизнь
свою не ходил по другой улице, кроме той, которая вела к месту его службы, где
не было никаких публичных красивых зданий;
не замечал никого из встречных, был ли он генерал или князь; в глаза
не знал прихотей, какие дразнят в столицах людей, падких на невоздержанье, и даже отроду
не был в театре.
— Позвольте вам вместо того, чтобы заводить длинное дело, вы, верно,
не хорошо рассмотрели
самое завещание: там, верно, есть какая-нибудь приписочка. Вы возьмите его на время к себе. Хотя, конечно, подобных вещей на дом брать запрещено, но если хорошенько попросить некоторых чиновников… Я с
своей стороны употреблю мое участие.
— Моя цена! Мы, верно, как-нибудь ошиблись или
не понимаем друг друга, позабыли, в чем состоит предмет. Я полагаю с
своей стороны, положа руку на сердце: по восьми гривен за душу, это
самая красная цена!
Известно, что есть много на свете таких лиц, над отделкою которых натура недолго мудрила,
не употребляла никаких мелких инструментов, как-то: напильников, буравчиков и прочего, но просто рубила со
своего плеча: хватила топором раз — вышел нос, хватила в другой — вышли губы, большим сверлом ковырнула глаза и,
не обскобливши, пустила на свет, сказавши: «Живет!» Такой же
самый крепкий и на диво стаченный образ был у Собакевича: держал он его более вниз, чем вверх, шеей
не ворочал вовсе и в силу такого неповорота редко глядел на того, с которым говорил, но всегда или на угол печки, или на дверь.
— Да как сказать — куда? Еду я покуда
не столько по
своей надобности, сколько по надобности другого. Генерал Бетрищев, близкий приятель и, можно сказать, благотворитель, просил навестить родственников… Конечно, родственники родственниками, но отчасти, так сказать, и для
самого себя; ибо видеть свет, коловращенье людей — кто что ни говори, есть как бы живая книга, вторая наука.
Нужно знать, что в то же
самое время начались строжайшие преследования всяких взяток; преследований он
не испугался и обратил их тот же час в
свою пользу, показав таким образом прямо русскую изобретательность, являющуюся только во время прижимок.
В стороне, у
самого края сада, несколько высокорослых,
не вровень другим, осин подымали огромные вороньи гнезда на трепетные
свои вершины.
— По сту! — вскричал Чичиков, разинув рот и поглядевши ему в
самые глаза,
не зная,
сам ли он ослышался, или язык Собакевича по
своей тяжелой натуре,
не так поворотившись, брякнул вместо одного другое слово.
И, показав такое отеческое чувство, он оставлял Мокия Кифовича продолжать богатырские
свои подвиги, а
сам обращался вновь к любимому предмету, задав себе вдруг какой-нибудь подобный вопрос: «Ну а если бы слон родился в яйце, ведь скорлупа, чай, сильно бы толста была, пушкой
не прошибешь; нужно какое-нибудь новое огнестрельное орудие выдумать».
Зять еще долго повторял
свои извинения,
не замечая, что
сам уже давно сидел в бричке, давно выехал за ворота и перед ним давно были одни пустые поля. Должно думать, что жена
не много слышала подробностей о ярмарке.
А между тем в существе
своем Андрей Иванович был
не то доброе,
не то дурное существо, а просто — коптитель неба. Так как уже немало есть на белом свете людей, коптящих небо, то почему же и Тентетникову
не коптить его? Впрочем, вот в немногих словах весь журнал его дня, и пусть из него судит читатель
сам, какой у него был характер.
— Да вот, ваше превосходительство, как!.. — Тут Чичиков осмотрелся и, увидя, что камердинер с лоханкою вышел, начал так: — Есть у меня дядя, дряхлый старик. У него триста душ и, кроме меня, наследников никого.
Сам управлять именьем, по дряхлости,
не может, а мне
не передает тоже. И какой странный приводит резон: «Я, говорит, племянника
не знаю; может быть, он мот. Пусть он докажет мне, что он надежный человек, пусть приобретет прежде
сам собой триста душ, тогда я ему отдам и
свои триста душ».
Скажите им так, как бы вы
не пред ними, а пред
самим Богом принесли
свою исповедь.
При этом обстоятельстве чубарому коню так понравилось новое знакомство, что он никак
не хотел выходить из колеи, в которую попал непредвиденными судьбами, и, положивши
свою морду на шею
своего нового приятеля, казалось, что-то нашептывал ему в
самое ухо, вероятно, чепуху страшную, потому что приезжий беспрестанно встряхивал ушами.
Заманчиво мелькали мне издали сквозь древесную зелень красная крыша и белые трубы помещичьего дома, и я ждал нетерпеливо, пока разойдутся на обе стороны заступавшие его сады и он покажется весь с
своею, тогда, увы! вовсе
не пошлою, наружностью; и по нем старался я угадать, кто таков
сам помещик, толст ли он, и сыновья ли у него, или целых шестеро дочерей с звонким девическим смехом, играми и вечною красавицей меньшею сестрицей, и черноглазы ли они, и весельчак ли он
сам или хмурен, как сентябрь в последних числах, глядит в календарь да говорит про скучную для юности рожь и пшеницу.
Герои наши видели много бумаги, и черновой и белой, наклонившиеся головы, широкие затылки, фраки, сертуки губернского покроя и даже просто какую-то светло-серую куртку, отделившуюся весьма резко, которая, своротив голову набок и положив ее почти на
самую бумагу, выписывала бойко и замашисто какой-нибудь протокол об оттяганье земли или описке имения, захваченного каким-нибудь мирным помещиком, покойно доживающим век
свой под судом, нажившим себе и детей и внуков под его покровом, да слышались урывками короткие выражения, произносимые хриплым голосом: «Одолжите, Федосей Федосеевич, дельце за № 368!» — «Вы всегда куда-нибудь затаскаете пробку с казенной чернильницы!» Иногда голос более величавый, без сомнения одного из начальников, раздавался повелительно: «На, перепиши! а
не то снимут сапоги и просидишь ты у меня шесть суток
не евши».
Чичиков узнал Ноздрева, того
самого, с которым он вместе обедал у прокурора и который с ним в несколько минут сошелся на такую короткую ногу, что начал уже говорить «ты», хотя, впрочем, он с
своей стороны
не подал к тому никакого повода.
— Да шашку-то, — сказал Чичиков и в то же время увидел почти перед
самым носом
своим и другую, которая, как казалось, пробиралась в дамки; откуда она взялась, это один только Бог знал. — Нет, — сказал Чичиков, вставши из-за стола, — с тобой нет никакой возможности играть! Этак
не ходят, по три шашки вдруг.
Сердцеведением и мудрым познаньем жизни отзовется слово британца; легким щеголем блеснет и разлетится недолговечное слово француза; затейливо придумает
свое,
не всякому доступное, умно-худощавое слово немец; но нет слова, которое было бы так замашисто, бойко, так вырвалось бы из-под
самого сердца, так бы кипело и животрепетало, как метко сказанное русское слово.
Конечно, никак нельзя было предполагать, чтобы тут относилось что-нибудь к Чичикову; однако ж все, как поразмыслили каждый с
своей стороны, как припомнили, что они еще
не знают, кто таков на
самом деле есть Чичиков, что он
сам весьма неясно отзывался насчет собственного лица, говорил, правда, что потерпел по службе за правду, да ведь все это как-то неясно, и когда вспомнили при этом, что он даже выразился, будто имел много неприятелей, покушавшихся на жизнь его, то задумались еще более: стало быть, жизнь его была в опасности, стало быть, его преследовали, стало быть, он ведь сделал же что-нибудь такое… да кто же он в
самом деле такой?
Селифан, прерванный тоже на
самой середине речи, смекнул, что, точно,
не нужно мешкать, вытащил тут же из-под козел какую-то дрянь из серого сукна, надел ее в рукава, схватил в руки вожжи и прикрикнул на
свою тройку, которая чуть-чуть переступала ногами, ибо чувствовала приятное расслабление от поучительных речей.
Впрочем, и трудно было, потому что представились
сами собою такие интересные подробности, от которых никак нельзя было отказаться: даже названа была по имени деревня, где находилась та приходская церковь, в которой положено было венчаться, именно деревня Трухмачевка, поп — отец Сидор, за венчание — семьдесят пять рублей, и то
не согласился бы, если бы он
не припугнул его, обещаясь донести на него, что перевенчал лабазника Михайла на куме, что он уступил даже
свою коляску и заготовил на всех станциях переменных лошадей.
Последние слова понравились Манилову, но в толк
самого дела он все-таки никак
не вник и вместо ответа принялся насасывать
свой чубук так сильно, что тот начал наконец хрипеть, как фагот. Казалось, как будто он хотел вытянуть из него мнение относительно такого неслыханного обстоятельства; но чубук хрипел, и больше ничего.
— Ну вот уж здесь, — сказал Чичиков, — ни вот на столько
не солгал, — и показал большим пальцем на
своем мизинце
самую маленькую часть.
Впрочем, обе дамы нельзя сказать чтобы имели в
своей натуре потребность наносить неприятность, и вообще в характерах их ничего
не было злого, а так, нечувствительно, в разговоре рождалось
само собою маленькое желание кольнуть друг друга; просто одна другой из небольшого наслаждения при случае всунет иное живое словцо: вот, мол, тебе! на, возьми, съешь!
Смеются вдвое в ответ на это обступившие его приближенные чиновники; смеются от души те, которые, впрочем, несколько плохо услыхали произнесенные им слова, и, наконец, стоящий далеко у дверей у
самого выхода какой-нибудь полицейский, отроду
не смеявшийся во всю жизнь
свою и только что показавший перед тем народу кулак, и тот по неизменным законам отражения выражает на лице
своем какую-то улыбку, хотя эта улыбка более похожа на то, как бы кто-нибудь собирался чихнуть после крепкого табаку.
Нельзя сказать наверно, точно ли пробудилось в нашем герое чувство любви, — даже сомнительно, чтобы господа такого рода, то есть
не так чтобы толстые, однако ж и
не то чтобы тонкие, способны были к любви; но при всем том здесь было что-то такое странное, что-то в таком роде, чего он
сам не мог себе объяснить: ему показалось, как
сам он потом сознавался, что весь бал, со всем
своим говором и шумом, стал на несколько минут как будто где-то вдали; скрыпки и трубы нарезывали где-то за горами, и все подернулось туманом, похожим на небрежно замалеванное поле на картине.
Не откладывая, принялся он немедленно за туалет, отпер
свою шкатулку, налил в стакан горячей воды, вынул щетку и мыло и расположился бриться, чему, впрочем, давно была пора и время, потому что, пощупав бороду рукою и взглянув в зеркало, он уже произнес: «Эк какие пошли писать леса!» И в
самом деле, леса
не леса, а по всей щеке и подбородку высыпал довольно густой посев.
На это полицеймейстер заметил, что бунта нечего опасаться, что в отвращение его существует власть капитана-исправника, что капитан-исправник хоть
сам и
не езди, а пошли только на место себя один картуз
свой, то один этот картуз погонит крестьян до
самого места их жительства.
Заговорил о превратностях судьбы; уподобил жизнь
свою судну посреди морей, гонимому отовсюду ветрами; упомянул о том, что должен был переменить много мест и должностей, что много потерпел за правду, что даже
самая жизнь его была
не раз в опасности со стороны врагов, и много еще рассказал он такого, из чего Тентетников мог видеть, что гость его был скорее практический человек.
«Гость, кажется, очень неглупый человек, — думал хозяин, — степенен в словах и
не щелкопер». И, подумавши так, стал он еще веселее, точно как бы
сам разогрелся от
своего разговора и как бы празднуя, что нашел человека, готового слушать умные советы.
Ноздрев был так оттолкнут с
своими безе, что чуть
не полетел на землю: от него все отступились и
не слушали больше; но все же слова его о покупке мертвых душ были произнесены во всю глотку и сопровождены таким громким смехом, что привлекли внимание даже тех, которые находились в
самых дальних углах комнаты.
Раз приезжает
сам старый князь звать нас на свадьбу: он отдавал старшую дочь замуж, а мы были с ним кунаки: так нельзя же, знаете, отказаться, хоть он и татарин. Отправились. В ауле множество собак встретило нас громким лаем. Женщины, увидя нас, прятались; те, которых мы могли рассмотреть в лицо, были далеко
не красавицы. «Я имел гораздо лучшее мнение о черкешенках», — сказал мне Григорий Александрович. «Погодите!» — отвечал я, усмехаясь. У меня было
свое на уме.
Перечитывая эти записки, я убедился в искренности того, кто так беспощадно выставлял наружу собственные слабости и пороки. История души человеческой, хотя бы
самой мелкой души, едва ли
не любопытнее и
не полезнее истории целого народа, особенно когда она — следствие наблюдений ума зрелого над
самим собою и когда она писана без тщеславного желания возбудить участие или удивление. Исповедь Руссо имеет уже недостаток, что он читал ее
своим друзьям.
У подошвы скалы в кустах были привязаны три лошади; мы
своих привязали тут же, а
сами по узкой тропинке взобрались на площадку, где ожидал нас Грушницкий с драгунским капитаном и другим
своим секундантом, которого звали Иваном Игнатьевичем; фамилии его я никогда
не слыхал.
Княгиня шла впереди нас с мужем Веры и ничего
не видала: но нас могли видеть гуляющие больные,
самые любопытные сплетники из всех любопытных, и я быстро освободил
свою руку от ее страстного пожатия.