Неточные совпадения
Усадьба князей Шестовых лежала в одной из лучших местностей Т-ской губернии.
Не говоря уже о том, что в хозяйственном отношении именье это было золотое дно — черноземная почва славилась
своим плодородием, а «шестовская» пшеница всегда дорого стоила на рынке, —
самое местоположение усадьбы было до нельзя живописно.
Удавился он
не сам, а был повешен дьяволом на дубе, стоявшем у того места реки, где князь утопил несколько десятков
своих крепостных любовниц, ставших русалками.
С одной стороны она сознавала всю неприглядность, всю мелочность, всю суету такой неутолимой тщеславной жажды, стараясь
не признаваться в ней даже
самой себе, объясняя
свои поступки, для которых эта жажда была единственным рычагом, иными, более благовидными и даже высокими мотивами, как желание учиться, любовь к ближним и тому подобное, а между тем, с другой, чувствовала, что эта жажда растет, настойчивее и настойчивее требует
своего удовлетворения, и «годы», выражаясь словами поэта, «проходят, все лучшие годы».
Княжна Маргарита еще ребенком чувствовала, что отец любит ее менее сестры, и из самолюбия
сама отдалялась от него,
не жалуя, конечно, и
свою маленькую соперницу.
Составив себе такое лестное о нем мнение, она вдруг услыхала от него высказанную им смело, беззастенчиво и откровенно мысль о настоящем жизненном идеале, мысль с недавних пор появлявшуюся и у нее в уме, но которую она гнала от себя, боялась
не только высказать ее, но даже сознаться в ней
самой себе. Он же, этот недюжинный человек, высказывал ей прямо, открыто, как нечто вполне естественное, как
свой всесторонне обдуманный жизненный принцип.
— А можете и
не ездить, такая же будете, — вышел в это время из кабинета князь, находившийся с
самого раннего утра в дурном расположении духа. — Стану ли я для всяких ваших проходимиц или, как они теперь называются, курсисток дорогих лошадей гонять. Заведите
своих да и катайтесь сколько угодно.
—
Не это еще
не все, нам необходимо, чтобы князь умер как можно скорее, чтобы умер он без завещания, так как кроме того, что из его состояния двести тысяч идут от нас твоей сестре, а она с таким приданым
не засидится, и эти деньги, с момента ее замужества, пропадут для нас навсегда,
сама княгиня по завещанию является очень ограниченною в
своих правах на громадное состояние князя, а я желал бы, чтобы эти права ее были бы обширнее, так как, имею на нее влияние.
Несомненно было одно, что или в кабинете что-нибудь случилось, или же на
самом деле князя
не было в нем, так как иначе этот шум непременно разбудил бы его и он прекратил бы его немедленно одним
своим появлением с традиционным арапником.
Княжна Маргарита
не договаривалась о вознаграждении со
своим поверенным. Отдав ему всецело
самою себя, она также отдала в безотчетное распоряжение и доставшееся ей состояние, тем более, что считала его ничтожным волоском того золотого руна, на поиски которого она пошла с ним рука об руку.
Карнеев понял, что его друг
сам не сознает всей глубины
своего падения, всего ужаса им
самим созидаемого
своего несчастья и, вместо грозного осуждения его поступков, в нем явилось к нему чувство безграничного сострадания.
Он, может быть,
сам давно заметил то, что высказал ей сегодня этот злой человек, но ни одним словом, ни одним жестом
не дал понять это,
не унизил в ее глазах
своего счастливого соперника, потому только, что он его друг.
По уходе Антона Михайловича, Карнеев опустился на колени перед образами в теплой молитве о
своем друге. Он молился о том, да избавит его Он, Всемогущий, от тлетворного влияния губящей его женщины. Да исторгнет из сердца его роковую страсть. Да просветит Он его ум там, вдали, в разлуке с нею. Он
не знал, что
самая поездка Шатова за границу — дело тлетворного влияния этой женщины, то есть княжны Маргариты Дмитриевны, что лишь подчиняясь всецело ее сильной воле, уезжал из России Антон Михайлович.
От юности
своей любил Николай Ильич водить компанию с ученою молодежью и эта-то ученая молодежь; — студенты, сообщившие некоторый лоск и даже некоторую долю знаний любознательному сыну народа, помогли ему выпустить в трубу его скромное заведение, где им был открыт широкий кредит, который они,
само собою разумеется,
не оправдали.
На
самом дела она вспомнила, что дальняя родственница княгини Гариной — наша старая знакомая, баронесса Ольга Петровна Фальк — во время
своих ежегодных приездов в Петербург всегда была с ней очень ласкова, называла
не иначе как «светлой головой» и «красавицей», а потому Александрина решила ехать в Т., рассчитывая, что баронесса
не откажет ей в устройстве ее судьбы или же оставит у себя.
Александра Яковлевна пододвинула к кровати табурет, села и начала
свой рассказ. Она откровенно передала баронессе
свой роман с князем Виктором, умолчав, конечно, о том, что она
сама увлекла его, а напротив, изобразив себя жертвой хитросплетенного молодым князем соблазна. Рассказала известные нам сцены с княгиней.
Не скрыла и тайны
своего происхождения и сцены у постели умирающего князя Ивана и, наконец, последние слова его о пакете ео стотысячным наследством, скрытым и присвоенным князем Василием.
Александра Яковлевна, выйдя на станции Ломовис к ожидавшей ее коляске, оглядев экипаж и ответив на почтительный поклон кучера, тотчас сообразила, что ее принимают далеко
не за то, что она на
самом деле, но быстро освоилась со
своей ролью и приехала в имение с видом возвратившейся владелицы.
Он умышленно припоминал случаи из уголовной практики русских и иностранных судов, случаи чистосердечного сознания на суде
не сознавшихся на предварительном следствии обвиняемых, факты превращения свидетелей в обвиняемых при обращении дел к доследованию — и, оставаясь наедине с
самим собою, предавался дикому, злобному отчаянию, проклинал
самого себя за
свою слабость, тряпичность, но играть ту роль перед собою, которую играл перед другими, был
не в силах.
— Боже мой! Неужели найдется хотя бы один человек в мире, который за обладание вами
не положил бы к вашим ногам себя
самого,
свои средства,
свое богатство,
не окружил бы вас комфортом,
не сделал бы вашу жизнь — жизнью полновластной царицы?
— Себя
самого,
свои средства,
свое богатство, — задумчиво повторила она. — Вы
не упомянули об имени!.. Но хорошо: я понимаю и переведу вашу поэтическую шараду на прозаический язык: вы советуете мне идти в содержанки?..
Николай Леопольдович, между тем,
не помня себя, выскочил из двери квартиры Гариновой, а затем из подъезда, и бросился в
свою коляску. Только свежий сентябрьский воздух заставил его опомниться. Он с омерзением к
самому себе припомнил только что пережитую сцену.
Свеженькая, хорошенькая, а для уезда очень начитанная и развитая девушка (она
сама старалась дополнить пробелы
своего образования) и, кроме того, музыкантша и артистка в душе Анна Аркадьевна
не могла
не произвести впечатления на молодого следователя-пианиста, а кругленькое приданое, о котором ходили слухи, довершило увлечение молодого человека.
— На Бога надейся, да
сам не плошай, так-то, барынька, — фамильярно потрепал ее по плечу Андрей Николаевич, допив
свой стакан и удаляясь из конторы вместе с Писателевым.
За
свою сибирскую долголетнюю службу Иван Флегонтович скопил изрядный капитал, и хотя
не любил говорить об этом, но
сам предложил и аккуратно платил сыну и снохе тридцать рублей в месяц за стол и квартиру, — что было в хозяйстве большим подспорьем, тем более, что Стеша даже
не переменила квартиры, устроив отцу мужа кабинет последнего, и перенеся письменный стол в довольно обширную спальню.
Несомненно было одно, что он
не имел дела с подлогом: исповедь была написана
самой княжной Маргаритой, так как одна она могла знать все те мельчайшие подробности их отношений, на которые она указывает, как на причины
своего падения,
своих преступления.
«Они
не пойдут доносить на меня
сами,
не придут продавать мне
свое молчание, но если от них потребуют показаний, они скажут правду, а эта правда для меня страшнее всякой лжи. Для следствия нужна только нить, а бусы улик нанижутся
сами. Узнают и о моих отношениях к Петухову и Гариновой; позовут и их; а кто знает, будут ли они молчать? Тому и другой я уже составил обеспеченное состояние. Нет, необходимо надо купить у Стешки эту бумагу».
Путилов, в
самом деле, часто бывал у Гариных и по целым часам беседовал по душе с Софи, которая ему нравилась как терпеливая слушательница, высказывавшая по простоте
своей души часто,
сама не замечая того, весьма дельные мысли. Сергей Николаевич чувствовал к ней слабость говоруна — он был им, несмотря на
свою серьезность. Никакого другого чувства он
не испытывал к этой доброй, но некрасивой девушке.
Старик, впрочем, до
самой смерти
своей не верил в
свою простудную болезнь.
По смерти ее сожителя, имевшего
свою законную семью, от которой он уже давно жил отдельно, все его имущество перешло, конечно, к последней, так как завещание им оставлено
не было,
сама же Ольга Александровна и ее малютка-дочь остались без всяких средств к жизни.
Я, как его поверенный, должен сказать вам, как человеку
самому близкому князю, что эти средства далеко
не велики — он истратил уже почти три четверти
своего состояния вместе с выделом полумиллиона
своей жене, а потому для вас и для вашей семьи на совершенно комфортабельную жизнь хватит, но на постоянные пикники со всеми вашими знакомыми, извините меня, может и
не хватить, тем более, что московские родственники князя, я ему еще этого
не говорил и вас прошу держать пока в тайне, по полученным мною сведениям, хотят положить предел его безумным тратам.
Прошло около месяца. Гиршфельд только что вернулся из Москвы, куда ездил для окончания последних дел и решил наконец приступить к «шестовскому» делу. Время казалось ему
самым удобным. Князь Владимир в блаженстве, около
своей ненаглядной Агнессочки, и, считая Николая Леопольдовича главным устроителем этого блаженства, слепо верил в его дружбу. Ни малейшее сомнение в уме, практичности и честности его поверенного
не могло закрасться в его душу. Гиршфельд вызвал его к себе «по делу».
— Так было надо. Слушайте дальше! Ее сиятельство, считая меня
своим единомышленником, пустилась со мной в откровенности и созналась, что она
сама давно задалась этою мыслью, что прошение уже почти готово, но что она
не знает только подробностей ваших дел и ее затрудняет выбор опекуна. Я, конечно, согласился прийти к ней на помощь и в том, и в другом случае — обещался прислать ей выписку о ваших делах и рекомендовал опекуна. Кого, как вы думаете?
Николай Ильич Петухов жил уже
не на набережной Москвы-реки, а в одном из переулков, прилегающих к Воздвиженке, занимая две квартиры — внизу помещалась редакция и контора, а в бельэтаже жил он
сам со
своим семейством. Николай Ильич занимал большую квартиру, зала, гостиная и кабинет были убраны комфортабельно, хотя немного безвкусно, так как новая блестящая бронза и картины в золоченых рамах неведомых миру художников резали глаз.
Хотя Гиршфельд принял ведение его на
свой счет, но денег для предстоявших расходов у него
не было, так как оставшихся крох Шестовского наследства едва хватало для жизни
самого Гиршфельда и продолжавшихся безумных трат князя Владимира, которым Николай Леопольдович все еще боялся положить предел.
— Я-то на это никогда
не соглашусь, — медленно отвечала она. — Я желала бы, чтобы княгиня
сама приехала ко мне просить моей руки для
своего сына.
Подъезжая к усадьбе, которую он видел только мельком, никогда
не располагая в ней жить и которую посоветовал купить
своей жене в виду ожидаемого поднятия цен на земли в этой местности и дешевой цены, он был поражен
сам ее грусть наводящим видом.
Гиршфельд подвернулся с
своей «маленькой» просьбой в довольно удачное время. Мать князя Гарина уже с месяц как вернулась из-за границы, задержанная там долее предположенного времени болезнью
своей дочери княгини Шестовой, а князь Виктор, между тем, медлил исполнением
своего слова. Княгиня Зоя Александровна
не появлялась в гостиной Александры Яковлевны свахой
своего сына.
Сам князь был в мрачно озлобленном настроении.
Дмитрий Вячеславович, который видел в доносе Князева на себя долю правды, чего
не знал
сам Гиршфельд, и обязанный тоже честным словом, да кроме того и скрытный по природе, молчал, но затаил против
своего бывшего друга страшную злобу.
Князь Владимир, как мы знаем, был
не только
не умен, а прямо «недалек» и совершенно непрактичен. Непрактичностью же отличалась и Агнесса Михайловна, привыкшая жить сперва за спиной матери, потом мужа, а затем князя. Отказывать себе в чем-либо, пока в кармане звучала хотя какая-нибудь возможность, она
не могла. Кроме того, они оба, повторяю,
не верили до
самого конца в
свое разорение. В этой мысли их поддерживали окружающие.
Взбешенный этим, князь написал тогда же Николаю Леопольдовичу второе, уже дерзкое письмо, в котором объявил, что окончательно разрывает с ним всякое знакомство и постарается упечь его в Сибирь, где таким, как он,
самое подходящее место. Этим разрывом Шестова с Николаем Леопольдовичем воспользовался барон Розен и продиктовал князю донос на Гиршфельда, который и был послан прокурору. Барон выдал за это
своему опекаемому
не в зачет сто рублей, конечно из опекунских сумм.
— Это ничего
не значит, — толковал Агнессе Михайловне князь, —
сам Арефьев мне сказал, что на предварительном следствии свидетели имеют право сколько раз им угодно изменять
свои показания, а там мы посмотрим. Отчего же нам
не пользоваться нашим правом и
не получать за это деньги.
Николай Николаевич Арефьев на
самом деле вскоре устроил так, что его
не только пустили в дом предварительного заключения, но, как он и говорил, повезли в него. Он упросил
своего поручителя — хорошего знакомого, отказаться от поручительства за него.
Одна Стефания Павловна задумывалась если
не о
своей — жен всегда оправдывают, сказал ей Николай Николаевич, — то о судьбе ее мужа. Кроме уверения Арефьева в невозможности ее обвинения, она чувствовала
сама, что она тут ни в чем неповинна, и это сознание действовало на нее успокоительно.