Неточные совпадения
То же
самое и с критикой: хорошо, если вам попадается произведение, приближающееся хоть сколько-нибудь к идеальным требованиям, имеющее какие-нибудь шансы «быть долговечным и счастливым», то есть составить собою что-нибудь самобытное, замечательное
не по отношению к каким-нибудь другим интересам, а по
своему внутреннему достоинству.
Первый, сколько помнится, устроил подобную комбинацию любовного самоотвержения г. Тургенев и недавно повторил ее в «Накануне», имея, впрочем, на этот раз осторожность дать понять читателю, что Берсенев еще
сам не отдавал себе ясного отчета в
своих чувствах к Елене, когда понадобилось его содействие Инсарову.
Из всех униженных и оскорбленных в романе — он унижен и оскорблен едва ли
не более всех; представить, как в его душе отражались эти оскорбления, что он выстрадал, смотря на погибающую любовь
свою, с какими мыслями и чувствами принимался он помогать мальчишке-обольстителю
своей невесты, какие бесконечные вариации любви, ревности, гордости, сострадания, отвращения, ненависти разыгрывались в его сердце, что чувствовал он, когда видел приближение разрыва между
своей невестой и ее любовником, — представить все это в живом подлинном рассказе
самого оскорбленного человека, — эта задача смелая, требующая огромного таланта для ее удовлетворительного исполнения.
Алеша — мальчишка, уже в 21 год ветреный, цинический, лишенный всякой нравственной основы в характере до того, что он
не конфузится никакой
своей пакости, напротив — тотчас же
сам о ней рассказывает, прибавляя, что знает, как это дурно, и вслед за тем опять повторяет ту же пакость.
Он изобразил некоторые
свои литературные отношения в записсках Ивана Петровича: я
не считаю нескромным сказать это, потому что
сам автор явно
не хотел скрываться.
И между тем, вступая в жизнь и оглядываясь вокруг себя, он видит, что искания человека сохранить
свою личность, остаться
самим собою, никогда
не удаются, и кто из ищущих
не успеет рано умереть в чахотке или другой изнурительной болезни, тот в результате доходит только — или до ожесточения, нелюдимства, сумасшествия, или до простого, тихого отупения, заглушения в себе человеческой природы, до искреннего признания себя чем-то.
А если так, то в пределах естественных условий решительно всякий человек должен быть полным, самостоятельным человеком и, вступая в сложные комбинации общественных отношений, вносить туда вполне
свою личность и, принимаясь за соответственную работу, хотя бы и
самую ничтожную, тем
не менее — никак
не скрадывать,
не уничтожать и
не заглушать
свои прямые человеческие права и требования.
«Теперь на меня такая тоска нашла, — пишет разогорченный Девушкин, — что я
сам своим мыслям до глубины души стал сочувствовать, и хотя я
сам знаю, маточка, что этим сочувствием
не возьмешь, но все-таки некоторым образом справедливость воздашь себе.
Но мне кажется, что если уж для каждого сумасшествия должна быть
своя причина, а для сумасшествия, рассказанного талантливым писателем на 170 страницах, — тем более, то всего естественнее предлагаемое мною объяснение, которое
само собою сложилось у меня в голове при перелистывании этой повести (всю ее сплошь я, признаюсь, одолеть
не мог).
Оставайся бы он только верен безмятежной теории, что он в
своем праве, и все в
своем праве, что если новый коллежский раньше его произведен, — так этому так и следует быть, и что если Клара Олсуфьевна его отвергла, так опять это значит, — что ему к ней и соваться
не следовало, — словом, продолжай он идти
своей дорогой, никого
не затрогивая, и помни, что все на свете законнейшим образом распределяется по способностям, а способности
самою натурою даны и т. д. — вот и продолжал бы человек жить в прежнем довольстве и спокойствии.
Всякий, худо ли, хорошо ли, старается судить
сам, пускать в ход собственный разум, и теперь
самый обыкновенный читатель
не затруднится отозваться, вовсе
не с чужого голоса, — что, например, «
Свои собаки» Островского — бесцветны и
не новы, «Первая любовь» Тургенева — пошлость, «Полемические красоты» Чернышевского — нахальны до неприличия, и т. п.
Дело в том, что в человеке ничем незаглушимо чувство справедливости и правомерности; он может смотреть безмолвно на всякие неправды, может терпеть всякие обиды без ропота,
не выразить ни одним знаком
своего негодования; но все-таки он
не может быть нечувствителен к неправде, насколько ее видит и понимает, все-таки в душе его больно отзывается обида и унижение, и терпению даже
самого убитого и трусливого человека всегда есть предел.
По необходимости тоже подличает и кланяется, и выкланивает себе на первый раз возможность жить безбедно где-нибудь в углу на чердаке, тратя по двугривенному в день на
свое пропитание, — да и это еще по чьей-нибудь милости, потому что, собственно говоря, нужды в людях нигде у нас
не чувствуется, да и
сами эти люди
не чувствуют, чтоб они были на что-нибудь нужны…
Неточные совпадения
То был приятный, благородный, // Короткий вызов, иль картель: // Учтиво, с ясностью холодной // Звал друга Ленский на дуэль. // Онегин с первого движенья, // К послу такого порученья // Оборотясь, без лишних слов // Сказал, что он всегда готов. // Зарецкий встал без объяснений; // Остаться доле
не хотел, // Имея дома много дел, // И тотчас вышел; но Евгений // Наедине с
своей душой // Был недоволен
сам собой.
Задумчивость, ее подруга // От
самых колыбельных дней, // Теченье сельского досуга // Мечтами украшала ей. // Ее изнеженные пальцы //
Не знали игл; склонясь на пяльцы, // Узором шелковым она //
Не оживляла полотна. // Охоты властвовать примета, // С послушной куклою дитя // Приготовляется шутя // К приличию, закону света, // И важно повторяет ей // Уроки маменьки
своей.
Татьяна (русская душою, //
Сама не зная почему) // С ее холодною красою // Любила русскую зиму, // На солнце иней в день морозный, // И сани, и зарею поздной // Сиянье розовых снегов, // И мглу крещенских вечеров. // По старине торжествовали // В их доме эти вечера: // Служанки со всего двора // Про барышень
своих гадали // И им сулили каждый год // Мужьев военных и поход.
Что ж? Тайну прелесть находила // И в
самом ужасе она: // Так нас природа сотворила, // К противуречию склонна. // Настали святки. То-то радость! // Гадает ветреная младость, // Которой ничего
не жаль, // Перед которой жизни даль // Лежит светла, необозрима; // Гадает старость сквозь очки // У гробовой
своей доски, // Всё потеряв невозвратимо; // И всё равно: надежда им // Лжет детским лепетом
своим.
Итак, она звалась Татьяной. // Ни красотой сестры
своей, // Ни свежестью ее румяной //
Не привлекла б она очей. // Дика, печальна, молчалива, // Как лань лесная, боязлива, // Она в семье
своей родной // Казалась девочкой чужой. // Она ласкаться
не умела // К отцу, ни к матери
своей; // Дитя
сама, в толпе детей // Играть и прыгать
не хотела // И часто целый день одна // Сидела молча у окна.