— Что же это такое? — говорили они. — Так закиснуть здесь недолго, обабиться, многие уж милуются с дворовыми бабами да девками. Плохое дело это, не казацкое… Да и атаман стал
сам не свой, ходит, словно сыч какой. Самому, чай, в тяготу…
Неточные совпадения
— Да до Москвы-то
не близкий свет. Гонца сегодня пошлю, а когда он доедет и благополучно ли, когда ответ привезет, когда
сам нареченный жених пожалует, много воды утечет, а девка
не по дням, а по часам тает… Вот она беда-то какая. Посетил Господь… — закончил
свой рассказ Семен Иоаникиевич.
Весть о посылке Яшки в Москву с грамоткой с быстротой молнии облетела всю усадьбу Строгановых. Многие из челядинцев завидовали выпавшему ему жребию — поразмыкать домашнюю скуку по чисту полю и чужим городам, увидать Москву далекую, а, может, и
самого царя Грозного, что Москву под
своими очами держит… Другие сожалели о нем: как бы
не пропал он в далеком пути. Мало ли лиходеев может встретиться?
— Да что ты, Ермак Тимофеевич, окстись, резать человека неповинного…
Не по
своей воле везу я грамотку,
сам знаешь…
— Я и
сам ей сказал о работе и Антиповне наказал, чтобы
не давала утруждать себя… Ну-де какая ее работа, просто сидит со
своими сенными девушками, все на народе веселее, — ответил старик Строганов.
В уме старухи
не укладывалась мысль о возможности брака ее питомицы
не с боярином. «
Самому царю-батюшке и то бы в пору такая красавица», — думала Антиповна, глядя на
свою любимицу. И вдруг что? Ее сватают на Ермака, за разбойника… Она, когда он сделался ее любимцем, вызволившим от хвори Ксению Яковлевну, мекала его посватать за одну из сенных девушек, да и то раздумывала, какая решится пойти, а тут на поди…
сама ее питомица. Антиповна отказывалась этому верить.
Дядя Миняй, так звали проводника, был уже старый, но крепкий и телом и духом человек. Когда-то молодым парнем он был взят в плен еще при Анике Строганове, крещен им и так привык к
своему новому хозяину, что тот души
не чаял в нем и считал его
самым преданным себе человеком.
Она и
сама смерть как хотела этому верить. Но она была одна и ни с кем
не делилась
своими мыслями, даже с Ксенией Яковлевной, так как
не хотела показать себя страждущей из-за разлуки с Яковом.
— Вестимо, правду, —
не так поняла старуха, — я о том и
сама догадывалась, как она рассказала мне о потере
своей дочери во время набега. Беспременно, думаю, это наша Домаша. Так оно и вышло.
— Что ты на меня уставился, точно
сам не знаешь?.. Поведала Домаша
свою тайну Аксюше, а Аксюша мне…
— Пойдем назад. Все равно теперь ни назад ни вперед идти нельзя.
Сами поймут, что лучше вперед… Надо только помироволить им, теперь ведь с ними сразу
не сообразишь, галдят
свое и на тебе, а потом понемногу и убедить можно, — говорил он.
«А все Бог… — неслось в его уме. — Кто бы мог ожидать такой перемены в судьбе атамана волжских разбойников? Князь… Чай, теперь на Москве каждый боярин выдал бы за него дочь
свою с радостью. А Аксюша-то
сама себя посватала. Поди ж ты, верна, значит, пословица: «Суженого конем
не объедешь». Только бы были счастливы!.. И будут, бог даст, будут!»
— Слава тебе господи! — ответил Семен Иоаникиевич. — Чай, теперь
сама же
не своя от радости, что прибыл ты… Заждались мы тебя, князь,
не знали, что и подумать…
Не стряслось ли чего дурного, опасались.
Другой,
сам Ермак, пробужденный звуками мечей и стоном умирающих, воспрянул, взмахом сабли отразил нападавших на него убийц и кинулся в бурные волны Иртыша, но,
не доплыв до
своей ладьи, пошел ко дну под тяжестью надетой на нем железной брони — подарка царя Иоанна Васильевича.
Буянов, братец мой задорный, // К герою нашему подвел // Татьяну с Ольгою; проворно // Онегин с Ольгою пошел; // Ведет ее, скользя небрежно, // И, наклонясь, ей шепчет нежно // Какой-то пошлый мадригал // И руку жмет — и запылал // В ее лице самолюбивом // Румянец ярче. Ленский мой // Всё видел: вспыхнул,
сам не свой; // В негодовании ревнивом // Поэт конца мазурки ждет // И в котильон ее зовет.
— Да что вы, Родион Романыч, такой
сам не свой? Право! Слушаете и глядите, а как будто и не понимаете. Вы ободритесь. Вот дайте поговорим: жаль только, что дела много и чужого и своего… Эх, Родион Романыч, — прибавил он вдруг, — всем человекам надобно воздуху, воздуху, воздуху-с… Прежде всего!
Неточные совпадения
То был приятный, благородный, // Короткий вызов, иль картель: // Учтиво, с ясностью холодной // Звал друга Ленский на дуэль. // Онегин с первого движенья, // К послу такого порученья // Оборотясь, без лишних слов // Сказал, что он всегда готов. // Зарецкий встал без объяснений; // Остаться доле
не хотел, // Имея дома много дел, // И тотчас вышел; но Евгений // Наедине с
своей душой // Был недоволен
сам собой.
Задумчивость, ее подруга // От
самых колыбельных дней, // Теченье сельского досуга // Мечтами украшала ей. // Ее изнеженные пальцы //
Не знали игл; склонясь на пяльцы, // Узором шелковым она //
Не оживляла полотна. // Охоты властвовать примета, // С послушной куклою дитя // Приготовляется шутя // К приличию, закону света, // И важно повторяет ей // Уроки маменьки
своей.
Татьяна (русская душою, //
Сама не зная почему) // С ее холодною красою // Любила русскую зиму, // На солнце иней в день морозный, // И сани, и зарею поздной // Сиянье розовых снегов, // И мглу крещенских вечеров. // По старине торжествовали // В их доме эти вечера: // Служанки со всего двора // Про барышень
своих гадали // И им сулили каждый год // Мужьев военных и поход.
Что ж? Тайну прелесть находила // И в
самом ужасе она: // Так нас природа сотворила, // К противуречию склонна. // Настали святки. То-то радость! // Гадает ветреная младость, // Которой ничего
не жаль, // Перед которой жизни даль // Лежит светла, необозрима; // Гадает старость сквозь очки // У гробовой
своей доски, // Всё потеряв невозвратимо; // И всё равно: надежда им // Лжет детским лепетом
своим.
Итак, она звалась Татьяной. // Ни красотой сестры
своей, // Ни свежестью ее румяной //
Не привлекла б она очей. // Дика, печальна, молчалива, // Как лань лесная, боязлива, // Она в семье
своей родной // Казалась девочкой чужой. // Она ласкаться
не умела // К отцу, ни к матери
своей; // Дитя
сама, в толпе детей // Играть и прыгать
не хотела // И часто целый день одна // Сидела молча у окна.