Неточные совпадения
— Помилуйте вы меня, Мирон Осипович! Человек вы умный, и умнее вас я в
свой век никого
не знавала и
не видала, а что ни скажете, что ни сделаете, что ни выдумаете, то все это так глупо, что совершенно надобно удивляться, плюнуть (тут маменька в
самом деле плюнули) и замолчать. — Но они плюнуть плюнули, а замолчать
не замолчали и продолжали в том же духе.
И вот наступил роковой день!.. Первого декабря нас накормили выше всякой меры. Батенька, благословляя нас, всплакнули порядочно. Они были чадолюбивы, да скрывали
свою нежность к нам до сего часа; тут
не могли никак удержаться!.. Приказывали нам отныне почитать и уважать пана Кнышевского, как его
самого, родителя, а притом… Тут голос батеньки изменился, и, они, махнув рукою, сказали: «после», перецеловали нас, обливая слезами
своими, и ушли в спальню.
Наступило время батеньке и маменьке узнать радость и от третьего сына
своего, о котором даже
сам пан Кнышевский решительно сказал, что он
не имеет ни в чем таланта. И так пан Кнышевский преостроумно все распорядил: избрал
самые трудные псалмы и, заведя меня и
своего дьяченка, скрытно от всех, на ток (гумно) в клуне (риге), учил нас вырабатывать все гагаканья… О, да и досталось же моим ушам!
Маменька, как увидели и расслушали мой голос, который взобрался на
самые высочайшие тоны — потому что пан Кнышевский, дабы пощеголять дарованием ученика
своего, тянул меня за ухо что есть мочи, от чего я и кричал необыкновенно — так вот, говорю, маменька как расслушали, что это мой голос, от радости хотели было сомлеть, отчего должно бы им и упасть, то и побоялись, чтобы
не упасть на пана полковника или чтоб V
не сделать непристойного чего при падении, то и удержались гостей ради, а только начали плакать слезами радости.
Вечером несколько школярей по одному названию, а вовсе
не хотевших учиться,
не слушая и
не уважая пана Кнышевского, тут собрались к нему и со всею скромностью просили усладить их
своим чтением. Восхищенный возможностью блеснуть
своим талантом в сладкозвучном чтении и красноречивом изъяснении неудобопонимаемого, пан Кнышевский уселся в почетном углу и разложил книгу; вместо каганца даже
самую свечу засветил и, усадив нас кругом себя, подтвердив слушать внимательно, начал чтение.
Батенька, топнув ногою, прикрикнули на него:"Вот глупый дьяк, умствует из-за
своей дрянной дочки!
Сам не знает уже, чему учить, да и находит пустую причину к отказу. Вздор! Меньшие хлопцы: Сидорушка, Офремушка и Егорушка, должны у тебя учиться по договору, а старших трех ты
не умеешь чему учить".
В таковых батенькиных словах заключалась хитрость. Им
самим не хотелось, чтобы мы, после давишнего, ходили в школу; но желая перед паном Кнышевским удержать
свой «гонор», что якобы они об этой истории много думают — это бы унизило их — и потому сказали, что нам нечему у него учиться. Дабы же мы
не были в праздности и
не оставались без ученья, то они поехали в город и в училище испросили себе"на кондиции"некоего Игнатия Галушкинского, славимого за
свою ученость и за способность передавать ее другим.
Петрусь по
своему необыкновенному уму, в чем
не только прежде пан Кнышевский, но уже и пан Галушкинский, прошедший риторический класс, сознавался, равно и Павлуся, по дару к художествам, мигом выучивали
свои уроки; а я, за слабою памятью,
не шел никак вдаль. Да и
сам горбунчик Павлуся, выговаривая слова бойко, указывал пальцем совсем на другое слово.
Я пособил
своему горю и раскрасил человека, как фигуру, лучшею краскою — красною, льва желтою, медведя зеленою и так далее по очереди, наблюдая правило, о коем тогда и
не слыхал, а
сам по себе дошел, чтобы на двух вместе стоящих зверях
не было одинакового цвета.
Батенька искали удобного времени объявить об этом маменьке,
не потому, чтобы их
не огорчить внезапным известием о разлуке с детьми, но чтобы
самим приготовиться и, выслушивая возражения и противоречия маменькины, которых ожидали уже,
не выйти из себя и гневом и запальчивостью
не расстроить
своего здоровья, что за ними иногда бывало.
Это скоро помогло: маменька чихнули раза три и встали
сами по себе, как ни в чем
не бывало, и принялися опять за
свое — голосить.
Кстати еще одно замечание об этом восхитительном напитке — чае. Ведь надобно же родиться такому уму, какой гнездился в необыкновенно большой голове брата Павлуся! Все мы пили чай: и батенька, и маменька, и мы, и сестры, и домине Галушкинский; но никому
не пришло такой счастливой догадки и богатой мысли. Он, выпивши
свою чашку и подумавши немного, сказал:"Напиток хорош, но
сам по себе пресен очень, — рюмку водки сюда, и все бы исправило".
Пользы ради
своей, я молчал и
не растолковывал им прямого смысла песни. Зачем? Меня, за мою усладительную музыку, всегда окармливали всякими лакомствами, и всегда чуть только батенька прогневаются на маменьку, им порядочно достанется от них, они и шлют за мною и прикажут пропеть:"Уж я мучение злое терплю", а
сами плачут-плачут, что и меры нет! Вечером же, на сон грядуще, прикажут петь:"Владычица души моей", а
сами все шепчут и плачут.
Наконец,
сама природа помогла моему недоразумению и вступила в права
свои: она указала мне на прелестные, беленькие, тоненькие, длинные пальчики предмета моей страсти, коими она перед глазами моими —
не выбирала, а перебирала как и я, пшеницу…
Прелесть их меня поразила, я любовался долго… потом,
сам себя
не помня, подвинул к ней
свою руку… подвинул… и
своим пальцем задел за ее пальчик… задел и держу…
Его ясновельможность пан Азенко чуть
не лопнет от гнева и, в бешенстве, приказывает
своим «сердюкам», заведенным и у него, на подобие как и у найяснейшего пана гетмана, схватить, поймать полковникохульца, дерзнувшего, при всякой старшине и поеполитстве, тыкнуть, почитай к
самому его ясновельможности носу преогромнейшую дулю.
Нынче они уже
не занимаются вашими благодатными предметами, предоставили это
своим служанкам-экономкам, а
сами…
Тьфу ты, пропасть! Что за житье мне пошло? Уж
не только
самые сладкие нарицательные и восхитительные междометия полились рекою, но моя милая Анисья Ивановна
не выпустила моей шеи из
своих объятий, пока я
не согласился переехать в город на месяц."Только на один месяц!"так упрашивала она меня. Прошу же прислушать и помнить.
А тут, ни отсюда, ни оттуда, дети кругом осыпали.
Сам не знаю, откуда они уже брались! На свободе как-то сосчитал наличных, так ужас! Миронушка, Егорушка, Фомушка, Трофимушка, Павинька, Настенька, Марфушка и Фенюшка ну, прошу покорно! Ведь поставила же на
своем Анисья Ивановна! Исполнила намерение, положенное еще до замужества ее, и я
не переспорил ее.
Неточные совпадения
То был приятный, благородный, // Короткий вызов, иль картель: // Учтиво, с ясностью холодной // Звал друга Ленский на дуэль. // Онегин с первого движенья, // К послу такого порученья // Оборотясь, без лишних слов // Сказал, что он всегда готов. // Зарецкий встал без объяснений; // Остаться доле
не хотел, // Имея дома много дел, // И тотчас вышел; но Евгений // Наедине с
своей душой // Был недоволен
сам собой.
Задумчивость, ее подруга // От
самых колыбельных дней, // Теченье сельского досуга // Мечтами украшала ей. // Ее изнеженные пальцы //
Не знали игл; склонясь на пяльцы, // Узором шелковым она //
Не оживляла полотна. // Охоты властвовать примета, // С послушной куклою дитя // Приготовляется шутя // К приличию, закону света, // И важно повторяет ей // Уроки маменьки
своей.
Татьяна (русская душою, //
Сама не зная почему) // С ее холодною красою // Любила русскую зиму, // На солнце иней в день морозный, // И сани, и зарею поздной // Сиянье розовых снегов, // И мглу крещенских вечеров. // По старине торжествовали // В их доме эти вечера: // Служанки со всего двора // Про барышень
своих гадали // И им сулили каждый год // Мужьев военных и поход.
Что ж? Тайну прелесть находила // И в
самом ужасе она: // Так нас природа сотворила, // К противуречию склонна. // Настали святки. То-то радость! // Гадает ветреная младость, // Которой ничего
не жаль, // Перед которой жизни даль // Лежит светла, необозрима; // Гадает старость сквозь очки // У гробовой
своей доски, // Всё потеряв невозвратимо; // И всё равно: надежда им // Лжет детским лепетом
своим.
Итак, она звалась Татьяной. // Ни красотой сестры
своей, // Ни свежестью ее румяной //
Не привлекла б она очей. // Дика, печальна, молчалива, // Как лань лесная, боязлива, // Она в семье
своей родной // Казалась девочкой чужой. // Она ласкаться
не умела // К отцу, ни к матери
своей; // Дитя
сама, в толпе детей // Играть и прыгать
не хотела // И часто целый день одна // Сидела молча у окна.