Неточные совпадения
«Не спится, няня: здесь так душно!
Открой окно да сядь ко мне». —
«
Что, Таня,
что с тобой?» — «Мне скучно,
Поговорим о старине». —
«О
чем же, Таня? Я, бывало,
Хранила в памяти не мало
Старинных былей, небылиц
Про злых духов и про девиц;
А нынче всё мне тёмно, Таня:
Что знала,
то забыла. Да,
Пришла худая череда!
Зашибло…» — «Расскажи мне, няня,
Про ваши старые года:
Была ты влюблена тогда...
«Ну,
что соседки?
Что Татьяна?
Что Ольга резвая твоя?»
— Налей еще мне полстакана…
Довольно, милый… Вся семья
Здорова; кланяться велели.
Ах, милый, как похорошели
У Ольги плечи,
что за грудь!
Что за душа!.. Когда-нибудь
Заедем к ним; ты их обяжешь;
А то, мой друг, суди ты сам:
Два раза заглянул,
а там
Уж к ним и носу не покажешь.
Да вот… какой
же я болван!
Ты к ним на
той неделе зван...
Ужель загадку разрешила?
Ужели слово найдено?
Часы бегут: она забыла,
Что дома ждут ее давно,
Где собралися два соседа
И где об ней идет беседа.
«Как быть? Татьяна не дитя, —
Старушка молвила кряхтя. —
Ведь Оленька ее моложе.
Пристроить девушку, ей-ей,
Пора;
а что мне делать с ней?
Всем наотрез одно и
то же:
Нейду. И все грустит она
Да бродит по лесам одна».
«Как недогадлива ты, няня!» —
«Сердечный друг, уж я стара,
Стара; тупеет разум, Таня;
А то, бывало, я востра,
Бывало, слово барской воли…» —
«Ах, няня, няня! до
того ли?
Что нужды мне в твоем уме?
Ты видишь, дело о письме
К Онегину». — «Ну, дело, дело.
Не гневайся, душа моя,
Ты знаешь, непонятна я…
Да
что ж ты снова побледнела?» —
«Так, няня, право, ничего.
Пошли
же внука своего...
Все поиски, произведенные чиновниками, открыли им только
то,
что они наверное никак не знают,
что такое Чичиков,
а что, однако
же, Чичиков что-нибудь да должен быть непременно.
Впрочем, редко случалось, чтобы это было довезено домой; почти в
тот же день спускалось оно все другому, счастливейшему игроку, иногда даже прибавлялась собственная трубка с кисетом и мундштуком,
а в другой раз и вся четверня со всем: с коляской и кучером, так
что сам хозяин отправлялся в коротеньком сюртучке или архалуке искать какого-нибудь приятеля, чтобы попользоваться его экипажем.
Собакевича знаешь?» — спросил он и тут
же услышал,
что старуха знает не только Собакевича, но и Манилова, и
что Манилов будет поделикатней Собакевича: велит тотчас сварить курицу, спросит и телятинки; коли есть баранья печенка,
то и бараньей печенки спросит, и всего только
что попробует,
а Собакевич одного чего-нибудь спросит, да уж зато всё съест, даже и подбавки потребует за
ту же цену.
Одна из них нарочно прошла мимо его, чтобы дать ему это заметить, и даже задела блондинку довольно небрежно толстым руло своего платья,
а шарфом, который порхал вокруг плеч ее, распорядилась так,
что он махнул концом своим ее по самому лицу; в
то же самое время позади его из одних дамских уст изнеслось вместе с запахом фиалок довольно колкое и язвительное замечание.
Побужденный признательностью, он наговорил тут
же столько благодарностей,
что тот смешался, весь покраснел, производил головою отрицательный жест и наконец уже выразился,
что это сущее ничего,
что он, точно, хотел бы доказать чем-нибудь сердечное влечение, магнетизм души,
а умершие души в некотором роде совершенная дрянь.
Как они делают, бог их ведает: кажется, и не очень мудреные вещи говорят,
а девица
то и дело качается на стуле от смеха; статский
же советник бог знает
что расскажет: или поведет речь о
том,
что Россия очень пространное государство, или отпустит комплимент, который, конечно, выдуман не без остроумия, но от него ужасно пахнет книгою; если
же скажет что-нибудь смешное,
то сам несравненно больше смеется,
чем та, которая его слушает.
Какие бывают эти общие залы — всякий проезжающий знает очень хорошо:
те же стены, выкрашенные масляной краской, потемневшие вверху от трубочного дыма и залосненные снизу спинами разных проезжающих,
а еще более туземными купеческими, ибо купцы по торговым дням приходили сюда сам-шест и сам-сём испивать свою известную пару чаю;
тот же закопченный потолок;
та же копченая люстра со множеством висящих стеклышек, которые прыгали и звенели всякий раз, когда половой бегал по истертым клеенкам, помахивая бойко подносом, на котором сидела такая
же бездна чайных чашек, как птиц на морском берегу;
те же картины во всю стену, писанные масляными красками, — словом, все
то же,
что и везде; только и разницы,
что на одной картине изображена была нимфа с такими огромными грудями, каких читатель, верно, никогда не видывал.
Да не покажется читателю странным,
что обе дамы были не согласны между собою в
том,
что видели почти в одно и
то же время. Есть, точно, на свете много таких вещей, которые имеют уже такое свойство: если на них взглянет одна дама, они выйдут совершенно белые,
а взглянет другая, выйдут красные, красные, как брусника.
Дело ходило по судам и поступило наконец в палату, где было сначала наедине рассуждено в таком смысле: так как неизвестно, кто из крестьян именно участвовал,
а всех их много, Дробяжкин
же человек мертвый, стало быть, ему немного в
том проку, если бы даже он и выиграл дело,
а мужики были еще живы, стало быть, для них весьма важно решение в их пользу;
то вследствие
того решено было так:
что заседатель Дробяжкин был сам причиною, оказывая несправедливые притеснения мужикам Вшивой-спеси и Задирайлова-тож,
а умер-де он, возвращаясь в санях, от апоплексического удара.
Нужно заметить,
что у некоторых дам, — я говорю у некоторых, это не
то,
что у всех, — есть маленькая слабость: если они заметят у себя что-нибудь особенно хорошее, лоб ли, рот ли, руки ли,
то уже думают,
что лучшая часть лица их так первая и бросится всем в глаза и все вдруг заговорят в один голос: «Посмотрите, посмотрите, какой у ней прекрасный греческий нос!» или: «Какой правильный, очаровательный лоб!» У которой
же хороши плечи,
та уверена заранее,
что все молодые люди будут совершенно восхищены и
то и дело станут повторять в
то время, когда она будет проходить мимо: «Ах, какие чудесные у этой плечи», —
а на лицо, волосы, нос, лоб даже не взглянут, если
же и взглянут,
то как на что-то постороннее.
А вы
что, мои голубчики? — продолжал он, переводя глаза на бумажку, где были помечены беглые души Плюшкина, — вы хоть и в живых еще,
а что в вас толку!
то же,
что и мертвые, и где-то носят вас теперь ваши быстрые ноги?
Можно было сравнить его внутреннее состояние души с разобранным строеньем, которое разобрано с
тем, чтобы строить из него
же новое;
а новое еще не начиналось, потому
что не пришел от архитектора определительный план и работники остались в недоуменье.
— Да ведь и в церкви не было места. Взошел городничий — нашлось.
А ведь была такая давка,
что и яблоку негде было упасть. Вы только попробуйте: этот кусок —
тот же городничий.
—
А зачем
же так вы не рассуждаете и в делах света? Ведь и в свете мы должны служить Богу,
а не кому иному. Если и другому кому служим, мы потому только служим, будучи уверены,
что так Бог велит,
а без
того мы бы и не служили.
Что ж другое все способности и дары, которые розные у всякого? Ведь это орудия моленья нашего:
то — словами,
а это делом. Ведь вам
же в монастырь нельзя идти: вы прикреплены к миру, у вас семейство.
На это Плюшкин что-то пробормотал сквозь губы, ибо зубов не было,
что именно, неизвестно, но, вероятно, смысл был таков: «
А побрал бы тебя черт с твоим почтением!» Но так как гостеприимство у нас в таком ходу,
что и скряга не в силах преступить его законов,
то он прибавил тут
же несколько внятнее: «Прошу покорнейше садиться!»
Губернаторша, сказав два-три слова, наконец отошла с дочерью в другой конец залы к другим гостям,
а Чичиков все еще стоял неподвижно на одном и
том же месте, как человек, который весело вышел на улицу, с
тем чтобы прогуляться, с глазами, расположенными глядеть на все, и вдруг неподвижно остановился, вспомнив,
что он позабыл что-то и уж тогда глупее ничего не может быть такого человека: вмиг беззаботное выражение слетает с лица его; он силится припомнить,
что позабыл он, — не платок ли? но платок в кармане; не деньги ли? но деньги тоже в кармане, все, кажется, при нем,
а между
тем какой-то неведомый дух шепчет ему в уши,
что он позабыл что-то.
Что Ноздрев лгун отъявленный, это было известно всем, и вовсе не было в диковинку слышать от него решительную бессмыслицу; но смертный, право, трудно даже понять, как устроен этот смертный: как бы ни была пошла новость, но лишь бы она была новость, он непременно сообщит ее другому смертному, хотя бы именно для
того только, чтобы сказать: «Посмотрите, какую ложь распустили!» —
а другой смертный с удовольствием преклонит ухо, хотя после скажет сам: «Да это совершенно пошлая ложь, не стоящая никакого внимания!» — и вслед за
тем сей
же час отправится искать третьего смертного, чтобы, рассказавши ему, после вместе с ним воскликнуть с благородным негодованием: «Какая пошлая ложь!» И это непременно обойдет весь город, и все смертные, сколько их ни есть, наговорятся непременно досыта и потом признают,
что это не стоит внимания и не достойно, чтобы о нем говорить.
— Не я-с, Петр Петрович, наложу-с <на> вас,
а так как вы хотели бы послужить, как говорите сами, так вот богоугодное дело. Строится в одном месте церковь доброхотным дательством благочестивых людей. Денег нестает, нужен сбор. Наденьте простую сибирку… ведь вы теперь простой человек, разорившийся дворянин и
тот же нищий:
что ж тут чиниться? — да с книгой в руках, на простой тележке и отправляйтесь по городам и деревням. От архиерея вы получите благословенье и шнурованную книгу, да и с Богом.
Другое происшествие, недавно случившееся, было следующее: казенные крестьяне сельца Вшивая-спесь, соединившись с таковыми
же крестьянами сельца Боровки, Задирайлово-тож, снесли с лица земли будто бы земскую полицию в лице заседателя, какого-то Дробяжкина,
что будто земская полиция,
то есть заседатель Дробяжкин, повадился уж чересчур часто ездить в их деревню,
что в иных случаях стоит повальной горячки,
а причина-де
та,
что земская полиция, имея кое-какие слабости со стороны сердечной, приглядывался на баб и деревенских девок.
Пьян ты,
что ли?» Селифан почувствовал свою оплошность, но так как русский человек не любит сознаться перед другим,
что он виноват,
то тут
же вымолвил он, приосанясь: «
А ты
что так расскакался? глаза-то свои в кабаке заложил,
что ли?» Вслед за сим он принялся отсаживать назад бричку, чтобы высвободиться таким образом из чужой упряжи, но не тут-то было, все перепуталось.
Толстые
же никогда не занимают косвенных мест,
а всё прямые, и уж если сядут где,
то сядут надежно и крепко, так
что скорей место затрещит и угнется под ними,
а уж они не слетят.
В анониме было так много заманчивого и подстрекающего любопытство,
что он перечел и в другой и в третий раз письмо и наконец сказал: «Любопытно бы, однако ж, знать, кто бы такая была писавшая!» Словом, дело, как видно, сделалось сурьезно; более часу он все думал об этом, наконец, расставив руки и наклоня голову, сказал: «
А письмо очень, очень кудряво написано!» Потом, само собой разумеется, письмо было свернуто и уложено в шкатулку, в соседстве с какою-то афишею и пригласительным свадебным билетом, семь лет сохранявшимся в
том же положении и на
том же месте.
Селифан лег и сам на
той же кровати, поместив голову у Петрушки на брюхе и позабыв о
том,
что ему следовало спать вовсе не здесь,
а, может быть, в людской, если не в конюшне близ лошадей.
— Да кто
же говорит,
что они живые? Потому-то и в убыток вам,
что мертвые: вы за них платите,
а теперь я вас избавлю от хлопот и платежа. Понимаете? Да не только избавлю, да еще сверх
того дам вам пятнадцать рублей. Ну, теперь ясно?
Как-то в жарком разговоре,
а может быть, несколько и выпивши, Чичиков назвал другого чиновника поповичем,
а тот, хотя действительно был попович, неизвестно почему обиделся жестоко и ответил ему тут
же сильно и необыкновенно резко, именно вот как: «Нет, врешь, я статский советник,
а не попович,
а вот ты так попович!» И потом еще прибавил ему в пику для большей досады: «Да вот, мол,
что!» Хотя он отбрил таким образом его кругом, обратив на него им
же приданное название, и хотя выражение «вот, мол,
что!» могло быть сильно, но, недовольный сим, он послал еще на него тайный донос.
Сидят они на
том же месте, одинаково держат голову, их почти готов принять за мебель и думаешь,
что отроду еще не выходило слово из таких уст;
а где-нибудь в девичьей или в кладовой окажется просто: ого-го!
Из крепости видны были
те же горы,
что из аула, —
а этим дикарям больше ничего не надобно.
— Я думаю
то же, — сказал Грушницкий. — Он любит отшучиваться. Я раз ему таких вещей наговорил,
что другой бы меня изрубил на месте,
а Печорин все обратил в смешную сторону. Я, разумеется, его не вызвал, потому
что это было его дело; да не хотел и связываться…
Он глубоко задумался о
том: «каким
же это процессом может так произойти,
что он, наконец, пред всеми ими уже без рассуждений смирится, убеждением смирится!
А что ж, почему ж и нет? Конечно, так и должно быть. Разве двадцать лет беспрерывного гнета не добьют окончательно? Вода камень точит. И зачем, зачем
же жить после этого, зачем я иду теперь, когда сам знаю,
что все это будет именно так, как по книге,
а не иначе!»
Запустив
же руку в боковой карман пальто, он мог и конец топорной ручки придерживать, чтоб она не болталась;
а так как пальто было очень широкое, настоящий мешок,
то и не могло быть приметно снаружи,
что он что-то рукой, через карман, придерживает.
У папеньки Катерины Ивановны, который был полковник и чуть-чуть не губернатор, стол накрывался иной раз на сорок персон, так
что какую-нибудь Амалию Ивановну, или, лучше сказать, Людвиговну, туда и на кухню бы не пустили…» Впрочем, Катерина Ивановна положила до времени не высказывать своих чувств, хотя и решила в своем сердце,
что Амалию Ивановну непременно надо будет сегодня
же осадить и напомнить ей ее настоящее место,
а то она бог знает
что об себе замечтает, покамест
же обошлась с ней только холодно.
Даже прелестная пара сиреневых, настоящих жувеневских, перчаток свидетельствовала
то же самое, хотя бы
тем одним,
что их не надевали,
а только носили в руках для параду.
Он спешил к Свидригайлову.
Чего он мог надеяться от этого человека — он и сам не знал. Но в этом человеке таилась какая-то власть над ним. Сознав это раз, он уже не мог успокоиться,
а теперь к
тому же и пришло время.
Соня вспыхнула,
а Катерина Ивановна вдруг расплакалась, тут
же заметив про самое себя,
что «она слабонервная дура и
что уж слишком расстроена,
что пора кончать, и так как закуска уж кончена,
то разносить бы чай».
—
А я об вас еще от покойника тогда
же слышала… Только не знала тогда еще вашей фамилии, да и он сам не знал…
А теперь пришла… и как узнала вчера вашу фамилию…
то и спросила сегодня: тут господин Раскольников где живет?.. И не знала,
что вы тоже от жильцов живете… Прощайте-с… Я Катерине Ивановне…
—
А?
Что? Чай?.. Пожалуй… — Раскольников глотнул из стакана, положил в рот кусочек хлеба и вдруг, посмотрев на Заметова, казалось, все припомнил и как будто встряхнулся: лицо его приняло в
ту же минуту первоначальное насмешливое выражение. Он продолжал пить чай.
— Нет, брат, не но,
а если серьги, в
тот же день и час очутившиеся у Николая в руках, действительно составляют важную фактическую против него контру — однако ж прямо объясняемую его показаниями, следственно еще спорную контру, —
то надо
же взять в соображение факты и оправдательные, и
тем паче
что они факты неотразимые.
Катерина Ивановна, которая действительно была расстроена и очень устала и которой уже совсем надоели поминки, тотчас
же «отрезала» Амалии Ивановне,
что та «мелет вздор» и ничего не понимает;
что заботы об ди веше дело кастелянши,
а не директрисы благородного пансиона;
а что касается до чтения романов, так уж это просто даже неприличности, и
что она просит ее замолчать.
—
А ведь ты права, Соня, — тихо проговорил он наконец. Он вдруг переменился; выделанно-нахальный и бессильно-вызывающий тон его исчез. Даже голос вдруг ослабел. — Сам
же я тебе сказал вчера,
что не прощения приду просить,
а почти
тем вот и начал,
что прощения прошу… Это я про Лужина и промысл для себя говорил… Я это прощения просил, Соня…
— Э-эх, Соня! — вскрикнул он раздражительно, хотел было что-то ей возразить, но презрительно замолчал. — Не прерывай меня, Соня! Я хотел тебе только одно доказать:
что черт-то меня тогда потащил,
а уж после
того мне объяснил,
что не имел я права туда ходить, потому
что я такая
же точно вошь, как и все! Насмеялся он надо мной, вот я к тебе и пришел теперь! Принимай гостя! Если б я не вошь был,
то пришел ли бы я к тебе? Слушай: когда я тогда к старухе ходил, я только попробовать сходил… Так и знай!
Мне надо быть на похоронах
того самого раздавленного лошадьми чиновника, про которого вы… тоже знаете… — прибавил он, тотчас
же рассердившись за это прибавление,
а потом тотчас
же еще более раздражившись, — мне это все надоело-с, слышите ли, и давно уже… я отчасти от этого и болен был… одним словом, — почти вскрикнул он, почувствовав,
что фраза о болезни еще более некстати, — одним словом: извольте или спрашивать меня, или отпустить сейчас
же…
а если спрашивать,
то не иначе как по форме-с!
«Если действительно все это дело сделано было сознательно,
а не по-дурацки, если у тебя действительно была определенная и твердая цель,
то каким
же образом ты до сих пор даже и не заглянул в кошелек и не знаешь,
что тебе досталось, из-за
чего все муки принял и на такое подлое, гадкое, низкое дело сознательно шел? Да ведь ты в воду его хотел сейчас бросить, кошелек-то, вместе со всеми вещами, которых ты тоже еще не видал… Это как
же?»
— То-то и есть,
что они все так делают, — отвечал Заметов, — убьет-то хитро, жизнь отваживает,
а потом тотчас в кабаке и попался. На трате-то их и ловят. Не все
же такие, как вы, хитрецы. Вы бы в кабак не пошли, разумеется?
Он тотчас
же написал моей матери записку и уведомил ее,
что я отдал все деньги не Катерине Ивановне,
а Софье Семеновне, и при этом в самых подлых выражениях упомянул о… о характере Софьи Семеновны,
то есть намекнул на характер отношений моих к Софье Семеновне.
— Вчера, я знаю. Я ведь сам прибыл всего только третьего дня. Ну-с, вот
что я скажу вам на этот счет, Родион Романович; оправдывать себя считаю излишним, но позвольте
же и мне заявить:
что ж тут, во всем этом, в самом деле, такого особенно преступного с моей стороны,
то есть без предрассудков-то,
а здраво судя?
Петр Петрович очень смеялся. Он уже кончил считать и припрятал деньги. Впрочем, часть их зачем-то все еще оставалась на столе. Этот «вопрос о помойных ямах» служил уже несколько раз, несмотря на всю свою пошлость, поводом к разрыву и несогласию между Петром Петровичем и молодым его другом. Вся глупость состояла в
том,
что Андрей Семенович действительно сердился. Лужин
же отводил на этом душу,
а в настоящую минуту ему особенно хотелось позлить Лебезятникова.