Неточные совпадения
— Да чего тут, — продолжал он: — поп в приходе у нее… порассорилась, что ли, она с ним…
вышел в Христов день за обедней на проповедь, да и говорит: «Православные христиане! Где ныне Христос пребывает? Между нищей братией, христиане, в именьи генеральши Абреевой!»
Так вся церковь и грохнула.
Отчего Павел чувствовал удовольствие, видя, как Плавин чисто и отчетливо выводил карандашом линии, — как у него
выходило на бумаге совершенно то же самое, что было и на оригинале, — он не мог дать себе отчета, но все-таки наслаждение ощущал великое; и вряд ли не то ли же самое чувство разделял и солдат Симонов, который с час уже пришел в комнаты и не уходил, а, подпершись рукою в бок, стоял и смотрел, как барчик рисует.
Для этого он велел ему одну сторону оконного переплета обводить краскою темною, а другую — посветлей, — филенки на дверях разделывать
таким образом, чтобы слегка их оттенять, проводя по сырому грунту сажею, — и
выходило отлично!
— Я говорю, что он женщина, — подхватил Разумов, —
так обижается этим!.. Стоит только ему груди из теста приклеить, нынешний же год
выйдет замуж…
— Уйдите! — произнес еще раз Павел и потом, как бы вспомнив что-то
такое, оставил Разумова и
вышел к прочим своим товарищам.
Павел тоже играл старательнейшим образом,
так что у него в груди даже дрожало — с
таким чувством он
выходил, говорил и пел.
Впрочем,
вышел новый случай, и Павел не удержался: у директора была дочь, очень милая девушка, но она часто бегала по лестнице — из дому в сад и из саду в дом; на той же лестнице жил молодой надзиратель; любовь их связала
так, что их надо было обвенчать; вслед же за тем надзиратель был сделан сначала учителем словесности, а потом и инспектором.
Павел исполнил все это и
вышел в очень неудовлетворенном состоянии: ему казалось, что он слишком мало покаялся; и потому, чтобы хоть как-нибудь пополнить это, он, творя внутреннее покаяние, прослушал все правила и в
таком же печальном и тревожном состоянии простоял всю заутреню.
— Ну,
так я вас сейчас познакомлю с ним! — проговорила она с легкой краской в лице и
вышла затем из комнаты.
— Если завтра,
так, конечно, теперь же надо приготовить, — проговорил он и затем, церемонно раскланявшись с Павлом и мотнув с улыбкою головой Фатеевой,
вышел.
— Надо быть, что
вышла, — отвечал Макар. — Кучеренко этот ихний прибегал ко мне; он тоже сродственником как-то моим себя почитает и думал, что я очень обрадуюсь ему: ай-мо, батюшка, какой дорогой гость пожаловал; да стану ему угощенье делать; а я вон велел ему заварить кой-каких спиток чайных, дал ему потом гривенник… «Не ходи, говорю, брат больше ко мне, не-пошто!»
Так он болтал тут что-то
такое, что свадьба-то была.
Мысль, что она не
вышла еще замуж и что все эти слухи были одни только пустяки, вдруг промелькнула в голове Павла,
так что он в комнату дяди вошел с сильным замиранием в сердце — вот-вот он ее увидит, — но, увы, увидел одного только Еспера Иваныча, сидящего хоть и с опустившейся рукой, но чрезвычайно гладко выбритого, щеголевато одетого в шелковый халат и кругом обложенного книгами.
— Да нашу Марью Николаевну и вас — вот что!.. — договорилась наконец Анна Гавриловна до истинной причины,
так ее вооружившей против Фатеевой. — Муж ее как-то стал попрекать: «Ты бы, говорит, хоть с приятельницы своей, Марьи Николаевны, брала пример — как себя держать», а она ему вдруг говорит: «Что ж, говорит, Мари
выходит за одного замуж, а сама с гимназистом Вихровым перемигивается!»
Герой мой
вышел от профессора сильно опешенный. «В самом деле мне, может быть, рано еще писать!» — подумал он сам с собой и решился пока учиться и учиться!.. Всю эту проделку с своим сочинением Вихров тщательнейшим образом скрыл от Неведомова и для этого даже не видался с ним долгое время. Он почти предчувствовал, что тот тоже не похвалит его творения, но как только этот вопрос для него, после беседы с профессором, решился,
так он сейчас же и отправился к приятелю.
— Ну, вот этого мы и сами не знаем — как, — отвечал инженер и, пользуясь тем, что Салов в это время
вышел зачем-то по хозяйству, начал объяснять. — Это история довольно странная. Вы, конечно, знакомы с здешним хозяином и знаете, кто он
такой?
Кроме того, Замин представил нищую старуху и лающую на нее собаку, а Петин передразнил Санковскую [Санковская Екатерина Александровна (1816—1872) — прима-балерина московского балета.] и особенно живо представил, как она выражает ужас, и сделал это
так, как будто бы этот ужас внушал ему черноватый господин: подлетит к нему, ужаснется, закроет лицо руками и убежит от него,
так что тот даже обиделся и,
выйдя в коридор, весь вечер до самого ужина сидел там и курил.
— Я не знаю, как у других едят и чье едят мужики — свое или наше, — возразил Павел, — но знаю только, что все эти люди работают на пользу вашу и мою, а потому вот в чем дело: вы были
так милостивы ко мне, что подарили мне пятьсот рублей; я желаю, чтобы двести пятьдесят рублей были употреблены на улучшение пищи в нынешнем году, а остальные двести пятьдесят — в следующем, а потом уж я из своих трудов буду
высылать каждый год по двести пятидесяти рублей, — иначе я с ума сойду от мысли, что человек, работавший на меня — как лошадь, — целый день, не имеет возможности съесть куска говядины, и потому прошу вас завтрашний же день велеть купить говядины для всех.
Становая своею полною фигурой напомнила ему г-жу Захаревскую, а солидными манерами — жену Крестовникова. Когда
вышли из церкви, то господин в синем сюртуке подал ей манто и сам уселся на маленькую лошаденку,
так что ноги его почти доставали до земли. На этой лошаденке он отворил для господ ворота. Становая, звеня колокольцами, понеслась марш-марш вперед. Павел поехал рядом с господином в синем сюртуке.
Вакация Павла приближалась к концу. У бедного полковника в это время
так разболелись ноги, что он и из комнаты
выходить не мог. Старик, привыкший целый день быть на воздухе, по необходимости ограничивался тем, что сидел у своего любимого окошечка и посматривал на поля. Павел, по большей части, старался быть с отцом и развеселял его своими разговорами и ласковостью. Однажды полковник, прищурив свои старческие глаза и посмотрев вдаль, произнес...
— Какие же это могут быть дамы? — спросил Павел с волнением в голосе и, не утерпев долее дожидаться,
вышел на крыльцо, чтобы поскорее увидеть, кто
такие приехали.
Развивая и высказывая
таким образом свою теорию, Вихров дошел наконец до крайностей; он всякую женщину, которая
вышла замуж, родит детей и любит мужа, стал презирать и почти ненавидеть, — и странное дело: кузина Мари как-то у него была больше всех в этом случае перед глазами!
— Ну-с,
так до свиданья! — сказал полковник и нежно поцеловал у жены руку. — До скорого свиданья! — прибавил он Павлу и, очень дружески пожав ему руку,
вышел тою же осторожною походкой.
— Ужасный, — повторила Фатеева. — Когда мы с ним переехали в Петербург, он стал требовать, чтобы я вексель этот представила на мужа — и на эти деньги стала бы, разумеется, содержать себя; но я никак не хотела этого сделать, потому что
вышла бы
такая огласка… Тогда он перестал меня кормить, комнаты моей не топил.
— Нет, теперь уж я сама на него сердита; если он не желает помириться со мной,
так и бог с ним! С удовольствием бы, Вихров, я стала с вами играть, с удовольствием бы, — продолжала она, — но у меня теперь у самой одно большое и важное дело затевается: ко мне сватается жених; я за него замуж хочу
выйти.
— Вам замужество, я полагаю, — начал Павел (у него в голове все-таки было свое), — не может помешать сыграть на театре; вы сыграете, а потом
выйдете замуж.
Сколько у Вихрова было непритворного огня, сколько благородства в тоне голоса! Но кто удивил всех —
так это Петин: как
вышел он на середину залы, ударил ногой в пол и зачитал...
Вдруг в спальной раздались какие-то удары и вслед за тем слова горничной: «Клеопатра Петровна, матушка, полноте, полноте!» Но удары продолжались. Павел понять не мог, что это
такое. Затем горничная с испуганным лицом
вышла к нему.
Ну, и господа
так говорили: раны закрылись, в голову и ударило, — вред от этого после
вышел!
— А то же, — отвечал Вихров, — какая прелестная женщина
вышла из нее, а все-таки вскоре, вероятно, умрет.
— Что делать,
такая уж оказия
вышла! — произнес он.
— В люди у нас из простого народа
выходят тоже разно, и на этом деле,
так надо сказать, в первую голову идет мошенник и плут мужик!
— А третий сорт: трудом, потом и кровью христианской
выходим мы, мужики, в люди. Я теперича вон в сапогах каких сижу, — продолжал Макар Григорьев, поднимая и показывая свою в щеголеватый сапог обутую ногу, — в грязи вот их не мачивал, потому все на извозчиках езжу; а было
так, что приду домой, подошвы-то от сапог отвалятся, да и ноги все в крови от ходьбы: бегал это все я по Москве и работы искал; а в работниках жить не мог, потому — я горд, не могу, чтобы чья-нибудь власть надо мной была.
— Нет, другой год не пью! Что!.. Черт с ним, надоело: сколько я тоже к этому проклятому вину ни приноравливался, все думал его сломить, а
выходило так, что оно меня побеждало.
Я в азарте кричу: «Вот, говорю, я мешок монастырский украл, отдал ему, а он отпирается!..» Дело, значит, повели уголовное:
так,
выходит, я церковный; ну и наши там следователи уписали было меня порядочно, да настоятель, по счастью моему, в те поры был в монастыре, — старец добрый и кроткий, призывает меня к себе.
Когда они
вышли в переднюю, оказалось, что столь срамимые плисовые сапоги принадлежали Катишь, и никто из лакеев не хотел даже нагнуться и подать их ей,
так что она сама поспешила, отвернувшись к стене, кое-как натянуть их на ногу.
— Эти отношения, — развивал Вихров далее свою мысль, — она, вероятно бы, поддержала всю жизнь с одним мужчиной, но что же делать, если случилось
так, что она, например, полюбила мужа —
вышел негодяй, она полюбила другого — тоже негодяй, третьего — и тот негодяй.
Первый, как человек, привыкший делать большие прогулки, сейчас же захрапел; но у Вихрова сделалось
такое волнение в крови, что он не мог заснуть всю ночь, и едва только забрезжилась заря, как он оделся и
вышел в монастырский сад. Там он услыхал, что его кличут по имени. Это звала его Юлия, сидевшая в довольно небрежном костюме на небольшом балкончике гостиницы.
«Мадам, ваш родственник, — и он при этом почему-то лукаво посмотрел на меня, — ваш родственник написал
такую превосходную вещь, что до сих пор мы и наши друзья в восторге от нее; завтрашний день она
выйдет в нашей книжке, но другая его вещь встречает некоторое затруднение, а потому напишите вашему родственнику, чтобы он сам скорее приезжал в Петербург; мы тут лично ничего не можем сделать!» Из этих слов ты поймешь, что сейчас же делать тебе надо: садись в экипаж и скачи в Петербург.
— И не говори уж лучше! — сказала Мари взволнованным голосом. — Человек только что
вышел на свою дорогу и хочет говорить — вдруг его преследуют за это; и, наконец, что же ты
такое сказал? Я не дальше, как вчера, нарочно внимательно перечла оба твои сочинения, и в них, кроме правды, вопиющей и неотразимой правды — ничего нет!
Вихров,
выйдя от него, отправился к Мари. Генерала, к великому своему удовольствию он не застал дома: тот отправился в Английский клуб обедать, и,
таким образом, он с Мари все послеобеда пробеседовал с глазу на глаз.
— Я вовсе не злая по натуре женщина, — заговорила она, — но, ей-богу,
выхожу из себя, когда слышу, что тут происходит. Вообрази себе, какой-то там один из важных особ стал обвинять министра народного просвещения, что что-то
такое было напечатано. Тот и возражает на это: «Помилуйте, говорит, да это в евангелии сказано!..» Вдруг этот господин говорит: «
Так неужели, говорит, вы думаете, что евангелия не следовало бы запретить, если бы оно не было
так распространено!»
Из-за какого же черта теперь я стану ругать человека, который, я знаю, на каждом шагу может принесть существенный вред мне по службе, — в
таком случае уж лучше не служить,
выйти в отставку!
Вихров, после того, Христом и богом упросил играть Полония — Виссариона Захаревского, и хоть военным, как известно, в то время не позволено было играть, но начальник губернии сказал, что — ничего, только бы играл; Виссарион все хохотал: хохотал, когда ему предлагали, хохотал, когда стал учить роль (но противоречить губернатору, по его уже известному нам правилу, он не хотел), и говорил только Вихрову, что он боится больше всего расхохотаться на сцене, и игра у него
выходила так, что несколько стихов скажет верно, а потом и заговорит не как Полоний, а как Захаревский.
Героя моего в эту минуту занимали странные мысли. Он думал, что нельзя ли будет, пользуясь теперешней благосклонностью губернатора, попросить его выхлопотать ему разрешение
выйти в отставку, а потом сейчас же бы в актеры поступить,
так как литературой в России, видимо, никогда невозможно будет заниматься, но, будучи актером, все-таки будешь стоять около искусства и искусством заниматься…
Вихров начал снова свое чтение. С наступлением пятой главы инженер снова взглянул на сестру и даже делал ей знак головой, но она как будто бы даже и не замечала этого. В седьмой главе инженер сам, по крайней мере,
вышел из комнаты и все время ее чтения ходил по зале, желая перед сестрой показать, что он даже не в состоянии был слушать того, что тут читалось. Прокурор же слушал довольно равнодушно. Ему только было скучно. Он вовсе не привык
так помногу выслушивать чтения повестей.
— До начальника губернии, — начал он каким-то размышляющим и несколько лукавым тоном, — дело это, надо полагать, дошло
таким манером: семинарист к нам из самых этих мест, где убийство это произошло, определился в суд; вот он приходит к нам и рассказывает: «Я, говорит, гулял у себя в селе, в поле… ну, знаете, как обыкновенно молодые семинаристы гуляют… и подошел, говорит, я к пастуху попросить огня в трубку, а в это время к тому подходит другой пастух — из деревни уж Вытегры; сельский-то пастух и спрашивает: «Что ты, говорит, сегодня больно поздно
вышел со стадом?» — «Да нельзя, говорит, было: у нас сегодня ночью у хозяина сын жену убил».
— Тут, изволите видеть, какая статья
вышла! — продолжал секретарь. — По крайности, на базаре
так болтал народ: малый-то этот, убийца, еще допреж того продался в рекруты одному богатому мужику;
так я полагаю, что не тот ли откупил его.
Там разложили на козлах несколько досок и поставили гроб. Открыть его Вихров сначала думал было велеть убийце, но потом сообразил, что это может
выйти пытка, —
таким образом гроб открыть опять выискался тот же корявый мужик.
— Можно и
так! — произнес голова, подумав немного, и затем довольно медленным шагом
вышел из комнаты.
Почти в каждом доме из чернеющихся ворот
выходили по три и по четыре коровы, и коровы
такие толстые, с лоснящеюся шерстью и с огромными вымями.