Неточные совпадения
— Что ж ты
стоишь?.. — проговорил полковник, вскидывая
на него
свои серые навыкате глаза.
Новая, навощенная и — вряд ли не солдатскими руками — обитая мебель; горка с серебром, накупленным
на разного рода экономические остатки; горка другая с вещами Мари, которыми Еспер Иваныч наградил ее очень обильно, подарив ей все вещи
своей покойной матери; два — три хорошеньких ковра, карселевская лампа и, наконец, столик молодой с зеркалом, кругом которого
на полочках
стояли духи;
на самом столе были размещены: красивый бювар, перламутровый нож для разрезания книг и черепаховый ящик для работы.
Заморив наскоро голод остатками вчерашнего обеда, Павел велел Ваньке и Огурцову перевезти
свои вещи, а сам, не откладывая времени (ему невыносимо было уж оставаться в грязной комнатишке Макара Григорьева), отправился снова в номера, где прямо прошел к Неведомову и тоже сильно был удивлен тем, что представилось ему там: во-первых, он увидел диван, очень как бы похожий
на гроб и обитый совершенно таким же малиновым сукном, каким обыкновенно обивают гроба; потом, довольно большой стол, покрытый уже черным сукном,
на котором лежали: череп человеческий, несколько ручных и ножных костей, огромное евангелие и еще несколько каких-то больших книг в дорогом переплете, а сзади стола, у стены,
стояло костяное распятие.
— В чем дело? Слушаю-с!.. — сказала Анна Ивановна, с важностью садясь
на свое креслице. — Впрочем, погодите,
постойте, здорова ли madame Фатеева?
Сам Вихров целые дни ходил в щеголеватом,
на беличьем меху, халате: дом был довольно холодноват по
своей ветхости, а зима
стояла в самом разгаре.
Герой мой оделся франтом и, сев в покойный возок, поехал в собрание. Устроено оно было в трактирном заведении города; главная танцевальная зала была довольно большая и холодноватая; музыка
стояла в передней и, когда Вихров приехал, играла галоп. У самых дверей его встретил, в черном фраке, в белом жилете и во всех
своих крестах и медалях, старик Захаревский. Он нарочно
на этот раз взялся быть дежурным старшиной.
Далее, конечно, не
стоило бы и описывать бального ужина, который походил
на все праздничные ужины, если бы в продолжение его не случилось одно весьма неприятное происшествие: Кергель, по
своей ветрености и необдуманности, вдруг вздумал, забыв все, как он поступил с Катишь Прыхиной, кидать в нее хлебными шариками. Она сначала делала вид, что этого не замечает, а в то же время сама краснела и волновалась. Наконец, терпение лопнуло; она ему громко и
на весь стол сказала...
Угодник, по преданию, сам выбирал это место для поселения
своего; монастырь
стоял на обрыве крутой горы, подошва которой уходила в озеро, раскидывающееся от монастыря верст
на пятнадцать кругом.
Хозяин был в кабинете и
стоял у
своего письменного стола в щегольском расстегнутом мундирном сюртуке, в серо-синих с красными лампасами брюках и в белом жилете. Белый серебряный аксельбант красиво болтался у него
на груди.
Народу в моленной уже не помещалось, и целая толпа
стояла на улице и только глядела
на храм
свой.
Остановившись
на этом месте писать, Вихров вышел посмотреть, что делается у молельни, и увидел, что около дома головы
стоял уже целый ряд икон, которые
на солнце блестели
своими ризами и красками. Старый раскольник сидел около них и отгонял небольшой хворостиной подходящих к ним собак и куриц.
Кучер и писарь сейчас же взяли у стоявших около них раскольников топоры, которые те послушно им отдали, — и взлезли за Вихровым
на моленную. Втроем они стали катать бревно за бревном. Раскольники все
стояли около, и ни один из них не уходил, кроме только головы, который куда-то пропал. Он боялся, кажется, что Вихров что-нибудь заставит его сделать, а сделать — он
своих опасался.
Почти все жители высыпали
на улицу; некоторые старухи продолжали тихонько плакать, даже мальчишке
стояли как-то присмирев и совершенно не шаля; разломанная моленная чернела
своим раскиданным материалом. Лодка долго еще виднелась в перспективе реки…
Начальник губернии в это время сидел у
своего стола и с мрачным выражением
на лице читал какую-то бумагу. Перед ним
стоял не то священник, не то монах, в черной рясе, с худым и желто-черноватым лицом, с черными, сверкающими глазами и с густыми, нависшими бровями.
Мужики из селенья
стояли молча и мрачно смотрели
на все это. Сотский связал руки старику
своим кушаком, а старухе —
своим поясом.
— Все-таки ничего не раскрыли, — подхватил Кнопов, — и то ведь, главное, досадно: будь там какой-нибудь другой мужичонко, покрой они смерть его — прах бы их дери, а то ведь — человек-то незаменимый!.. Гений какой-то был для
своего дела:
стоит каналья у плиты-то, еле
на ногах держится, а готовит превосходно.
Перед Вихровым в это время
стоял старик с седой бородой, в коротенькой черной поддевке и в солдатских, с высокими голенищами, сапогах. Это был Симонов. Вихров, как тогда посылали его
на службу, сейчас же распорядился, чтобы отыскали Симонова, которого он сделал потом управляющим над всем
своим имением. Теперь он, по крайней мере, с полчаса разговаривал с
своим старым приятелем, и все их объяснение больше состояло в том, что они говорили друг другу нежности.
Вихров дал ей денег и съездил как-то механически к господам, у которых дроги, — сказал им, что надо, и возвратился опять в
свое Воздвиженское. Лежащая
на столе, вся в белом и в цветах, Клеопатра Петровна ни
на минуту не оставляла его воображения.
На другой день он опять как-то машинально поехал
на вынос тела и застал, что священники были уже в домике, а
на дворе
стояла целая гурьба соборных певчих. Катишь желала как можно параднее похоронить
свою подругу. Гроб она также заказала пренарядный.
— Очень уж вы, господа, щекотливы, — произнес Вихров, — посмотрите
на английских лордов, —
на них пишут и пасквили и карикатуры, а они себе
стоят, как дубы, и продолжают
свое дело делать.
Неточные совпадения
Мой бедный Ленский! изнывая, // Не долго плакала она. // Увы! невеста молодая //
Своей печали неверна. // Другой увлек ее вниманье, // Другой успел ее страданье // Любовной лестью усыпить, // Улан умел ее пленить, // Улан любим ее душою… // И вот уж с ним пред алтарем // Она стыдливо под венцом //
Стоит с поникшей головою, // С огнем в потупленных очах, // С улыбкой легкой
на устах.
— Вот он вас проведет в присутствие! — сказал Иван Антонович, кивнув головою, и один из священнодействующих, тут же находившихся, приносивший с таким усердием жертвы Фемиде, что оба рукава лопнули
на локтях и давно лезла оттуда подкладка, за что и получил в
свое время коллежского регистратора, прислужился нашим приятелям, как некогда Виргилий прислужился Данту, [Древнеримский поэт Вергилий (70–19 гг. до н. э.) в поэме Данте Алигьери (1265–1321) «Божественная комедия» через Ад и Чистилище провожает автора до Рая.] и провел их в комнату присутствия, где
стояли одни только широкие кресла и в них перед столом, за зерцалом [Зерцало — трехгранная пирамида с указами Петра I, стоявшая
на столе во всех присутственных местах.] и двумя толстыми книгами, сидел один, как солнце, председатель.
Засим это странное явление, этот съежившийся старичишка проводил его со двора, после чего велел ворота тот же час запереть, потом обошел кладовые, с тем чтобы осмотреть,
на своих ли местах сторожа, которые
стояли на всех углах, колотя деревянными лопатками в пустой бочонок, наместо чугунной доски; после того заглянул в кухню, где под видом того чтобы попробовать, хорошо ли едят люди, наелся препорядочно щей с кашею и, выбранивши всех до последнего за воровство и дурное поведение, возвратился в
свою комнату.
В доме его чего-нибудь вечно недоставало: в гостиной
стояла прекрасная мебель, обтянутая щегольской шелковой материей, которая, верно,
стоила весьма недешево; но
на два кресла ее недостало, и кресла
стояли обтянуты просто рогожею; впрочем, хозяин в продолжение нескольких лет всякий раз предостерегал
своего гостя словами: «Не садитесь
на эти кресла, они еще не готовы».
— Позвольте узнать, кто здесь господин Ноздрев? — сказал незнакомец, посмотревши в некотором недоумении
на Ноздрева, который
стоял с чубуком в руке, и
на Чичикова, который едва начинал оправляться от
своего невыгодного положения.