Неточные совпадения
По переезде Александры Григорьевны из Петербурга в деревню, Вихров, вместе с другим дворянством, познакомился с ней и на первом же визите объяснил ей: «
Я приехал представиться супруге генерал-адъютанта моего государя!»
— Не смею входить в ваши расчеты, — начала она с расстановкою и ударением, — но, с своей стороны, могу сказать только одно, что дружба, по-моему, не должна выражаться на одних словах, а доказываться и на деле: если вы действительно не в состоянии будете поддерживать вашего сына в гвардии, то
я буду его содержать, — не роскошно, конечно, но прилично!.. Умру
я, сыну моему будет поставлено это в первом пункте моего завещания.
— А мой сын, — возразил полковник резко, — никогда не станет
по закону себе требовать того, что ему не принадлежит, или
я его и за сына считать не буду!
— Прощай, мой ангел! — обратилась она потом к Паше. — Дай
я тебя перекрещу, как перекрестила бы тебя родная мать; не меньше ее желаю тебе счастья. Вот, Сергей, завещаю тебе отныне и навсегда, что ежели когда-нибудь этот мальчик, который со временем будет большой, обратится к тебе (
по службе ли, с денежной ли нуждой), не смей ни минуты ему отказывать и сделай все, что будет в твоей возможности, — это приказывает тебе твоя мать.
За
меня бог не даст счастья твоему сыну!» Слезы текли, и холод пробегал
по нервам старика.
— Прекрасно-с! И поэтому,
по приезде в Петербург, вы возьмите этого молодого человека с собой и отправляйтесь
по адресу этого письма к господину, которого
я очень хорошо знаю; отдайте ему письмо, и что он вам скажет: к себе ли возьмет вашего сына для приготовления, велит ли отдать кому — советую слушаться беспрекословно и уже денег в этом случае не жалеть, потому что в Петербурге также пьют и едят, а не воздухом питаются!
— Касательно второго вашего ребенка, — продолжала Александра Григорьевна, —
я хотела было писать прямо к графу.
По дружественному нашему знакомству это было бы возможно; но сами согласитесь, что лиц, так высоко поставленных, беспокоить о каком-нибудь определении в училище ребенка — совестно и неделикатно; а потому вот вам письмо к лицу, гораздо низшему, но, пожалуй, не менее сильному… Он друг нашего дома, и вы ему прямо можете сказать, что Александра-де Григорьевна непременно велела вам это сделать!
— Ах, нет, подите! Бог с вами! — почти с, ужасом воскликнула та. —
Я сыта
по горло, да нам пора и ехать. Вставай, Сережа! — обратилась она к сыну.
По всем этим признакам, которые
я успел сообщить читателю об детях Захаревского, он,
я полагаю, может уже некоторым образом заключить, что птенцы сии явились на божий мир не раззорити, а преумножити дом отца своего.
« Занятия мои, — продолжал он далее, — идут по-прежнему:
я скоро буду брать уроки из итальянского языка и эстетики, которой будет учить
меня профессор Шевырев [Шевырев Степан Петрович (1806—1864) — профессор литературы в Московском университете, критик и поэт.
— И
я тоже рад, — подхватил Павел;
по вряд ли был этому рад, потому что сейчас же пошел посмотреть, что такое с Ванькой.
— Да
я, барин,
по своей азбуке вот знаю, — возразил Ванька.
— То-то ты и представлял там какого-то Михайлова или Петрова, а ты бы лучше представил подленького и лукавого человечишку.
По гримерской и бутафорской части, брат, ты, видно, сильнее!.. А ты поди сюда! — прибавил Николай Силыч Павлу. — В тебе есть лицедейская жилка — дай
я тебя поцелую в макушку! — И он поцеловал действительно Павла в голову.
— А то, что если господина Вихрова выгонят, то
я объявляю всем, вот здесь сидящим, что
я по делу сему господину попечителю Московского учебного округа сделаю донос, — произнес Николай Силыч и внушительно опустился на свой стул.
—
Я сейчас же пойду! — сказал Павел, очень встревоженный этим известием, и вместе с тем,
по какому-то необъяснимому для него самого предчувствию, оделся в свой вицмундир новый, в танцевальные выворотные сапоги и в серые, наподобие кавалерийских, брюки; напомадился, причесался и отправился.
— Ну, Аксинья, — сказал ей Павел, —
я какую барышню встретил, кузину свою, просто влюбился в нее
по уши!
— Ну, в таком случае,
я буду играть
по правилам, — сказал Павел, — но только вы же
меня и учите;
мне не у кого брать уроки.
— Вы уж извините;
я буду прямо вам читать по-русски, ибо по-французски отвратительнейшим образом произношу.
— И вообразите, кузина, — продолжал Павел, — с месяц тому назад
я ни йоты, ни бельмеса не знал по-французски; и когда вы в прошлый раз читали madame Фатеевой вслух роман, то
я был такой подлец, что делал вид, будто бы понимаю, тогда как звука не уразумел из того, что вы прочли.
— Умирать себе потихоньку;
по крайней мере, там никто не будет
меня мучить и терзать, — отвечала m-me Фатеева, закидывая голову назад.
— И
я того же желаю, — подхватила Евлампия Матвеевна,
по обыкновению жеманничая.
— Ну да, как же ведь, благодетель!.. Ему,
я думаю, все равно, куда бы ты ни заехал — в Москву ли, в Сибирь ли, в Астрахань ли; а
я одними мнениями измучусь, думая, что ты один-одинехонек, с Ванькой-дураком, приедешь в этакой омут, как Москва:
по одним улицам-то ходя, заблудишься.
«Да, нелегко
мне выцарапаться из моей грязи!» — повторял он мысленно, ходя
по красному двору и глядя на поля и луга,
по которым он когда-то так весело бегал и которые теперь ему были почти противны!
—
По какому-нибудь отделению философских факультетов, — подхватил Павел, — потому что
мне больше всего хочется получить гуманное, человеческое воспитание.
— Ах, боже мой, боже мой! — произнесла, вздохнув, Александра Григорьевна. — России, по-моему, всего нужнее не ученые, не говоруны разные, а верные слуги престолу и хорошие христиане. Так ли
я, святой отец, говорю? — обратилась она к настоятелю.
— On dit! [Говорят! (франц.).] — отвечал Абреев. — Но тому совершенно был не расчет… Богатый человек! «Если бы, — говорит он, —
я мог поступить
по дипломатической части, а то пошлют в какой-нибудь уездный городишко стряпчим».
— Еще как!..
Мне mademoiselle Травайль, какая-нибудь фигурантка, двадцать тысяч стоила… Maman так этим огорчена была и сердилась на
меня; но
я,
по крайней мере, люблю театр, а Утвинов почти никогда не бывал в театре; он и с madame Сомо познакомился в одном салоне.
— Очень жаль, что вы не понимаете, — начал он несколько глухим голосом, — а
я говорю, кажется, не очень мудреные вещи и, по-моему, весьма понятные!
— Нельзя-с! — повторил Силантий. — Позвольте-с,
я доложу, — прибавил он и, как бы сам не понимая, что делает, отворил дверь, юркнул в нее и, как слышно было, заперев ее, куда-то проворно побежал
по дому.
— Да, он
мне очень предан; он
меня обыкновенно провожал от Имплевых домой;
я ему всегда давала
по гривенничку на чай, и он за это получил ко
мне какую-то фанатическую любовь, так что
я здесь гораздо безопаснее, чем в какой-нибудь гостинице, — говорила m-me Фатеева, но сама, как видно, думала в это время совсем об другом.
— Тут все дело в ревности, — начал Постен с прежней улыбкой и, по-видимому, стараясь придать всему разговору несколько легкий оттенок. — Когда Клеопатра Петровна переехала в деревню,
я тоже в это время был в своем имении и, разумеется, как сосед, бывал у нее; она так была больна, так скучала…
— Да, он всегда желал этого, — произнес, почти с удивлением, Постен. — Но потом-с!.. — начал он рассказывать каким-то чересчур уж пунктуальным тоном. — Когда сам господин Фатеев приехал в деревню и когда все мы —
я, он, Клеопатра Петровна —
по его же делу отправились в уездный город, он там, в присутствии нескольких господ чиновников, бывши,
по обыкновению, в своем послеобеденном подшефе, бросается на Клеопатру Петровну с ножом.
— С ножом;
я уж защитил ее своей рукой, так что он слегка даже ранил
меня, — отвечал, по-прежнему пунктуально, Постен.
— Все мы, и
я и господа чиновники, — продолжал между тем Постен, — стали ему говорить, что нельзя же это, наконец, и что он хоть и муж, но будет отвечать
по закону… Он, вероятно, чтобы замять это как-нибудь, предложил Клеопатре Петровне вексель, но вскоре же затем, с новыми угрозами, стал требовать его назад… Что же оставалось с подобным человеком делать, кроме того, что
я предложил ей мой экипаж и лошадей, чтобы она ехала сюда.
— Кажется, знает!.. — отвечала Фатеева довольно холодно. —
По крайней мере,
я слышала, что муж к ней и к Есперу Иванычу, как к родственникам своим, писал обо всем, и она, вероятно, больше симпатизирует ему.
— Сама Мари, разумеется… Она в этом случае,
я не знаю, какая-то нерешительная, что ли, стыдливая: какого труда,
я думаю, ей стоило самой себе признаться в этом чувстве!.. А по-моему, если полюбила человека — не только уж жениха, а и так называемою преступною любовью — что ж, тут скрываться нечего: не скроешь!..
— Очень, вероятно!
По крайней мере, в последнем письме, которое она
мне писала, она беспрестанно называет: «мой добрый, бесценный».
— Послушайте, — начал он раздраженным голосом, — у
меня уже теперь потеряно все в жизни!.. Не отнимайте,
по крайней мере, науки у
меня.
— Позволь
мне,
по крайней мере, проводить тебя!
— Грамоте-то, чай, изволите знать, — начал он гораздо более добрым и только несколько насмешливым голосом, — подите
по улицам и глядите, где записка есть, а то ино ступайте в трактир, спросите там газету и читайте ее: сколько хошь — в ней всяких объявлений есть.
Мне ведь не жаль помещения, но никак невозможно этого: ну,
я пьяный домой приду, разве хорошо господину это видеть?
— И то сяду, — сказал тот, сейчас же садясь. — Стар ныне уж стал; вот тоже иной раз
по подряду куда придешь — постоишь маненько и сядешь. «Нет-мо, баря, будет; постоял
я перед вами довольно!..»
— Не люблю
я этих извозчиков!.. Прах его знает — какой чужой мужик, поезжай с ним
по всем улицам! — отшутилась Анна Гавриловна, но в самом деле она не ездила никогда на извозчиках, потому что это казалось ей очень разорительным, а она обыкновенно каждую копейку Еспера Иваныча, особенно когда ей приходилось тратить для самой себя, берегла, как бог знает что.
—
Я ругаюсь?.. Ах, ты, бестия этакой! Да
по головке, что ли, тебя за это гладить надо?.. — воскликнул Макар Григорьев. — Нет, словно бы не так!
Я, не спросясь барина, стащу тебя в часть и отдеру там: частный у
меня знакомый — про кого старых, а про тебя новых розог велит припасти.
— Сечь-то,
по крайности, не прикажите ему
меня, помилуйте! — не отставал Ванька.
—
По моему мнению, — начал он неторопливо, — для человеческого тела существуют две формы одежды: одна — испанский колет, обтягивающий все тело, а другая — мешок, ряса, которая драпируется на нем.
Я избрал последнюю!
— Ну, батюшка, — обратился он как-то резко к Неведомову, ударяя того
по плечу, —
я сегодня кончил Огюста Конта [Конт Огюст (1798—1857) — французский буржуазный философ, социолог, субъективный идеалист, основатель так называемого позитивизма.] и могу сказать, что все, что
по части философии знало до него человечество, оно должно выкинуть из головы, как совершенно ненужную дрянь.
— Потому что, — продолжал Неведомов тем же спокойным тоном, — может быть,
я, в этом случае, и не прав, — но
мне всякий позитивный, реальный, материальный, как хотите назовите, философ уже не
по душе, и
мне кажется, что все они чрезвычайно односторонни: они думают, что у человека одна только познавательная способность и есть — это разум.
— Чем же нечестно? Отец-дурак дает этому мальчишке столько денег, что он бы разврату на них мог предаваться, а
я оберу их у него и
по крайней мере для нравственной жизни его сберегу!
—
Я не знаю, как у других едят и чье едят мужики — свое или наше, — возразил Павел, — но знаю только, что все эти люди работают на пользу вашу и мою, а потому вот в чем дело: вы были так милостивы ко
мне, что подарили
мне пятьсот рублей;
я желаю, чтобы двести пятьдесят рублей были употреблены на улучшение пищи в нынешнем году, а остальные двести пятьдесят — в следующем, а потом уж
я из своих трудов буду высылать каждый год
по двести пятидесяти рублей, — иначе
я с ума сойду от мысли, что человек, работавший на
меня — как лошадь, — целый день, не имеет возможности съесть куска говядины, и потому прошу вас завтрашний же день велеть купить говядины для всех.
— А вот что такое военная служба!.. — воскликнул Александр Иванович, продолжая ходить и подходя
по временам к водке и выпивая
по четверть рюмки. — Я-с был девятнадцати лет от роду, титулярный советник, чиновник министерства иностранных дел, но когда в двенадцатом году моей матери объявили, что
я поступил солдатом в полк, она встала и перекрестилась: «Благодарю тебя, боже, — сказала она, —
я узнаю в нем сына моего!»