Неточные совпадения
Еспер Иванович понял, что в душе старика страшно боролись: с одной стороны, горячая привязанность к сыну, а с другой — страх, что если он
оставит хозяйство, так непременно разорится; а потому Имплев более уже не касался
этой больной струны.
В страстной понедельник его снова не
оставили по
этому предмету в покое, и часу в пятом утра к нему вдруг в спальню просунул свою морду Ванька и стал будить его.
— Ужасная! — отвечал Абреев. — Он жил с madame Сомо. Та бросила его, бежала за границу и
оставила триста тысяч векселей за его поручительством… Полковой командир два года спасал его, но последнее время скверно вышло: государь узнал и велел его исключить из службы… Теперь его, значит, прямо в тюрьму посадят…
Эти женщины, я вам говорю, хуже змей жалят!.. Хоть и говорят, что денежные раны не смертельны, но благодарю покорно!..
Он чувствовал, что простая вежливость заставляла его спросить дядю о Мари, но у него как-то язык на
это не поворачивался. Мысль, что она не вышла замуж, все еще не
оставляла его, и он отыскивал глазами в комнате какие-нибудь следы ее присутствия, хоть какую-нибудь спицу от вязанья, костяной ножик, которым она разрезывала книги и который обыкновенно забывала в комнате дяди, — но ничего
этого не было видно.
— Действительно, — продолжал Павел докторальным тоном, — он бросился на нее с ножом, а потом, как все дрянные люди в подобных случаях делают, испугался очень
этого и дал ей вексель; и она, по-моему, весьма благоразумно сделала, что взяла его; потому что жить долее с таким пьяницей и негодяем недоставало никакого терпения, а
оставить его и самой умирать с голоду тоже было бы весьма безрассудно.
Выйдя на двор, гостьи и молодой хозяин сначала направились в яровое поле, прошли его, зашли в луга, прошли все луга, зашли в небольшой перелесок и тот весь прошли. В продолжение всего
этого времени, m-lle Прыхина беспрестанно уходила то в одну сторону, то в другую, видимо, желая
оставлять Павла с m-me Фатеевой наедине. Та вряд ли даже, в
этом случае, делала ей какие-либо особенные откровенности, но она сама догадалась о многом: о, в
этом случае m-lle Прыхина была преопытная и предальновидная!
— Нет-с,
это — не та мысль; тут мысль побольше и поглубже: тут блудница приведена на суд, но только не к Христу, а к фарисею, к аристократишке; тот, разумеется, и задушил ее. Припомните надпись из Дантова «Ада», которую мальчишка, сынишка Лукреции, написал: «Lasciate ogni speranza, voi che entrate» [«
Оставь надежду навсегда каждый, кто сюда входит» (итал.).]. Она прекрасно характеризует
этот мирок нравственных палачей и душителей.
— Во всяком случае, — продолжала она, — я ни сама не хочу оставаться в
этих номерах; ни вас здесь
оставлять с вашими приятелями и приятельницами-девицами. Поедем сейчас и наймем себе особую квартиру. Я буду будто хозяйка, а ты у меня на хлебах будешь жить.
— Залой я вам могу услужить, — сказал Марьеновский, — у меня одна тетка уехала и
оставила на мой присмотр свой дом, в котором есть и прислуга и зала.
Это именно дом на Никитской князей Курских.
Я знала, что я лучше, красивее всех его возлюбленных, — и что же, за что
это предпочтение; наконец, если хочет
этого, то
оставь уж меня совершенно, но он напротив, так что я не вытерпела наконец и сказала ему раз навсегда, что я буду женой его только по одному виду и для света, а он на
это только смеялся, и действительно, как видно, смотрел на
эти слова мои как на шутку; сколько в
это время я перенесла унижения и страданий — и сказать не могу, и около же
этого времени я в первый раз увидала Постена.
— Зачем же вам
это делать? — начала она насмешливо. — Если вы так меня понимаете, зачем же вы и бываете у меня? Вы лучше меня
оставьте совсем, и теперь, пожалуйста, уходите от меня.
— Monsieur Цапкин так был добр, — вмешалась в разговор m-me Фатеева, — что во время болезни моего покойного мужа и потом, когда я сама сделалась больна, никогда не
оставлял меня своими визитами, и я сохраню к нему за
это благодарность на всю жизнь! — прибавила она уже с чувством и как-то порывисто собирая карты со стола.
Он в одно и то же время чувствовал презрение к Клеопатре Петровне за ее проделки и презрение к самому себе, что он мучился из-за подобной женщины; только некоторая привычка владеть собой дала ему возможность скрыть все
это и быть, по возможности, не очень мрачным; но Клеопатра Петровна очень хорошо угадывала, что происходит у него на душе, и, как бы сжалившись над ним, она, наконец,
оставила его в зале и проговорила...
Вихров несколько времени молчал. Он очень хорошо видел, что скажи он только Клеопатре Петровне, что женится на ней — и она прогнала бы от себя всех докторов на свете; но как было сказать
это и как решиться на то, когда он знал, что он наверное ее разлюбит окончательно и, пожалуй, возненавидит даже; злоупотреблять же долее
этой женщиной и
оставлять ее своей любовницей ему казалось совестно и бесчеловечно.
— Известно, молимся с семейством каждый день и
оставляем тут подушечки
эти, не собирать же их каждый час.
— Что мы — осьмиголовые, что ли, что в чужое-то дело нам путаться: бог с ним… Мы найдем и неподсудимых, слободных людей идти за нас! Прежде точно, что уговор промеж нас был, что он поступит за наше семейство в рекруты; а тут, как мы услыхали, что у него дело
это затеялось, так сейчас его и
оставили.
Оставшись один, герой мой предался печальным размышлениям об
этом мерзейшем внешнем русском образовании, которое только дает человеку лоск сверху, а внутри, в душе у него
оставляет готовность на всякую гнусность и безобразие, — и вместе с тем он послал сказать смотрителю, что приедет сейчас в острог произвести дознание о происшедших там беспорядках.
Я здесь со страшным делом: я по поручению начальства ломаю и рушу раскольничью моленную и через несколько часов около пяти тысяч человек
оставлю без храма, — и
эти добряки слушаются меня, не вздернут меня на воздух, не разорвут на кусочки; но они знают, кажется, хорошо по опыту, что
этого им не простят.
— Карай его лучше за то, но не
оставляй во мраке… Что ежели кто вам говорил, что есть промеж них начетчики: ихние попы, и пастыри, и вожди разные — все
это вздор! Я имел с ними со многими словопрение: он несет и сам не знает что, потому что понимать священное писание — надобно тоже, чтоб был разум для того готовый.
— Он сюда выйдет! — проговорил еще небрежнее адъютант и, сев на свое место, не стал даже и разговаривать с Вихровым, который, прождав еще с час, хотел было
оставить дело и уехать, но дверь из кабинета отворилась наконец — и губернатор показался; просителей на
этот раз никого не было.
— Вот видишь, — начал он, — я не имею права
этого сказать, но ты сама попроси атамана, чтобы он тебя оговорил; я вас
оставлю с ним вдвоем.
Вихров недоумевал, что ему отвечать: разочаровывать Грушу в
этих ее верованиях ему не хотелось, а
оставлять ее при том ему тоже было жаль.
Она, конечно, сделала
это с целью, чтобы
оставить Вихрова с Фатеевой наедине, и полагала, что
эти два, некогда обожавшие друг друга, существа непременно пожелают поцеловаться между собой, так как поцелуй m-lle Прыхина считала высшим блаженством, какое только существует для человека на земле; но Вихров и m-me Фатеева и не думали целоваться.
Вам кажется, будто вы-то именно и причина, что пропадает и погибает молодая жизнь, и вы (по крайней мере, думается вам так) готовы были бы лучше сами умереть за
эту жизнь; но ничто уж тут не поможет: яд смерти разрушает дорогое вам существование и
оставляет вашу совесть страдать всю жизнь оттого, что несправедливо, и нечестно, и жестоко поступали вы против
этого существа.
— А, так вот
это кто и что!.. — заревел вдруг Вихров,
оставляя Грушу и выходя на средину комнаты: ему пришло в голову, что Иван нарочно из мести и ревности выстрелил в Грушу. — Ну, так погоди же, постой, я и с тобой рассчитаюсь! — кричал Вихров и взял одно из ружей. — Стой вот тут у притолка, я тебя сейчас самого застрелю; пусть меня сошлют в Сибирь, но кровь за кровь, злодей ты этакий!
— Повинуюсь вам, хоть и с неудовольствием! — сказала, наконец, она, принимая деньги, и затем поцеловала Вихрова в губы, перекрестила его и, войдя снова к Мари, попросила еще раз не
оставлять больного; простилась потом с горничными девушками и при
этом раздала им по крайней мере рублей двадцать.
— Слышал
это я; службу, значит, он
оставил?
— По крайней мере, те, о которых мне говорили, именно показывают, что
это чистейший каприз, —
оставить службу из-за того, что там кто-то такой что-то написал или нарисовал… — говорил Плавин.
Неточные совпадения
— Ради самого Христа! помилуй, Андрей Иванович, что
это ты делаешь!
Оставлять так выгодно начатый карьер из-за того только, что попался начальник не того… Что ж
это? Ведь если на
это глядеть, тогда и в службе никто бы не остался. Образумься, образумься. Еще есть время! Отринь гордость и самолюбье, поезжай и объяснись с ним!
В самом деле, назначение нового генерал-губернатора, и
эти полученные бумаги такого сурьезного содержания, и
эти бог знает какие слухи — все
это оставило заметные следы в их лицах, и фраки на многих сделались заметно просторней.
— Знаете ли, Петр Петрович? отдайте мне на руки
это — детей, дела;
оставьте и семью вашу, и детей: я их приберегу. Ведь обстоятельства ваши таковы, что вы в моих руках; ведь дело идет к тому, чтобы умирать с голоду. Тут уже на все нужно решаться. Знаете ли вы Ивана Потапыча?
Собакевич,
оставив без всякого внимания все
эти мелочи, пристроился к осетру, и, покамест те пили, разговаривали и ели, он в четверть часа с небольшим доехал его всего, так что когда полицеймейстер вспомнил было о нем и, сказавши: «А каково вам, господа, покажется вот
это произведенье природы?» — подошел было к нему с вилкою вместе с другими, то увидел, что от произведенья природы оставался всего один хвост; а Собакевич пришипился так, как будто и не он, и, подошедши к тарелке, которая была подальше прочих, тыкал вилкою в какую-то сушеную маленькую рыбку.
— Но что скажут они сами, если
оставлю? Ведь есть из них, которые после
этого еще больше подымут нос и будут даже говорить, что они напугали. Они первые будут не уважать…