Неточные совпадения
— Я помню про детей и поэтому всё в мире сделала бы, чтобы спасти их; но я сама не знаю, чем я спасу их: тем ли, что увезу от отца, или тем, что
оставлю с развратным отцом, — да, с развратным отцом… Ну, скажите, после того… что было, разве возможно нам жить вместе? Разве
это возможно? Скажите же, разве
это возможно? — повторяла она, возвышая голос. — После того как мой муж, отец моих детей, входит в любовную связь с гувернанткой своих детей…
Левин прочел написанное странным, родным ему почерком: «Прошу покорно
оставить меня в покое.
Это одно, чего я требую от своих любезных братцев. Николай Левин».
Вслед за доктором приехала Долли. Она знала, что в
этот день должен быть консилиум, и, несмотря на то, что недавно поднялась от родов (она родила девочку в конце зимы), несмотря на то, что у ней было много своего горя и забот, она,
оставив грудного ребенка и заболевшую девочку, заехала узнать об участи Кити, которая решалась нынче.
— Нет, как хотите, — сказал полковой командир Вронскому, пригласив его к себе, — Петрицкий становится невозможным. Не проходит недели без истории.
Этот чиновник не
оставит дела, он пойдет дальше.
Если б
это была обыкновенная пошлая светская связь, они бы
оставили меня в покое.
Доктор остался очень недоволен Алексеем Александровичем. Он нашел печень значительно увеличенною, питание уменьшенным и действия вод никакого. Он предписал как можно больше движения физического и как можно меньше умственного напряжения и, главное, никаких огорчений, то есть то самое, что было для Алексея Александровича так же невозможно, как не дышать; и уехал,
оставив в Алексее Александровиче неприятное сознание того, что что-то в нем нехорошо и что исправить
этого нельзя.
Ему совестно было
оставлять брата одного по целым дням, и он боялся, чтобы брат не посмеялся над ним за
это.
— Да,
это очень дурно, — сказала Анна и, взяв сына за плечо не строгим, а робким взглядом, смутившим и обрадовавшим мальчика, посмотрела на него и поцеловала. —
Оставьте его со мной, — сказала она удивленной гувернантке и, не выпуская руки сына, села за приготовленный с кофеем стол.
«Если я сказал
оставить мужа, то
это значит соединиться со мной. Готов ли я на
это? Как я увезу ее теперь, когда у меня нет денег? Положим,
это я мог бы устроить… Но как я увезу ее, когда я на службе? Если я сказал
это, то надо быть готовым на
это, то есть иметь деньги и выйти в отставку».
Он, желая выказать свою независимость и подвинуться, отказался от предложенного ему положения, надеясь, что отказ
этот придаст ему большую цену; но оказалось, что он был слишком смел, и его
оставили; и, волей-неволей сделав себе положение человека независимого, он носил его, весьма тонко и умно держа себя, так, как будто он ни на кого не сердился, не считал себя никем обиженным и желает только того, чтоб его
оставили в покое, потому что ему весело.
— А сын? — вскрикнула она. — Ты видишь, чтò он пишет? — надо
оставить его, а я не могу и не хочу сделать
это.
— Но ради Бога, что же лучше?
Оставить сына или продолжать
это унизительное положение?
— Я
это самое сделал после того, как мне объявлен был ею же самой мой позор; я
оставил всё по старому.
— Пожалуйте! А то
оставьте здесь, — сказал он улыбаясь, когда Левин хотел вернуться взять шапку.
Это что-нибудь значило.
С той минуты, как Алексей Александрович понял из объяснений с Бетси и со Степаном Аркадьичем, что от него требовалось только того, чтоб он
оставил свою жену в покое, не утруждая ее своим присутствием, и что сама жена его желала
этого, он почувствовал себя столь потерянным, что не мог ничего сам решить, не знал сам, чего он хотел теперь, и, отдавшись в руки тех, которые с таким удовольствием занимались его делами, на всё отвечал согласием.
Во время разлуки с ним и при том приливе любви, который она испытывала всё
это последнее время, она воображала его четырехлетним мальчиком, каким она больше всего любила его. Теперь он был даже не таким, как она
оставила его; он еще дальше стал от четырехлетнего, еще вырос и похудел. Что
это! Как худо его лицо, как коротки его волосы! Как длинны руки! Как изменился он с тех пор, как она
оставила его! Но
это был он, с его формой головы, его губами, его мягкою шейкой и широкими плечиками.
Надо было уходить, надо было
оставить его, — только одно
это и думала и чувствовала она.
Зачем она привезла
эту старую княжну, зачем
оставляла обедать Тушкевича и, удивительнее всего, зачем посылала его за ложей?
«Я совсем здорова и весела. Если ты за меня боишься, то можешь быть еще более спокоен, чем прежде. У меня новый телохранитель, Марья Власьевна (
это была акушерка, новое, важное лицо в семейной жизни Левина). Она приехала меня проведать. Нашла меня совершенно здоровою, и мы
оставили ее до твоего приезда. Все веселы, здоровы, и ты, пожалуйста, не торопись, а если охота хороша, останься еще день».
— Мы пойдем. Не правда ли? — обратилась она к Свияжскому. — Mais il ne faut pas laisser le pauvre Весловский et Тушкевич se morfondre là dans le bateau. [Но не следует заставлять бедного Весловского и Тушкевича томиться в лодке.] Надо послать им сказать. — Да,
это памятник, который он
оставит здесь, — сказала Анна, обращаясь к Долли с тою же хитрою, знающею улыбкой, с которою она прежде говорила о больнице.
— А на
эти деньги он бы накупил скота или землицу купил бы за бесценок и мужикам роздал бы внаймы, — с улыбкой докончил Левин, очевидно не раз уже сталкивавшийся с подобными расчетами. — И он составит себе состояние. А вы и я — только дай Бог нам свое удержать и детям
оставить.
— Очень, очень рада, — повторила она, и в устах ее для Левина
эти простые слова почему-то получили особенное значение. — Я вас давно знаю и люблю и по дружбе со Стивой и за вашу жену… я знала ее очень мало времени, но она
оставила во мне впечатление прелестного цветка, именно цветка. И она уж скоро будет матерью!
Место
это давало от семи до десяти тысяч в год, и Облонский мог занимать его, не
оставляя своего казенного места. Оно зависело от двух министерств, от одной дамы и от двух Евреев, и всех
этих людей, хотя они были уже подготовлены, Степану Аркадьичу нужно было видеть в Петербурге. Кроме того, Степан Аркадьич обещал сестре Анне добиться от Каренина решительного ответа о разводе. И, выпросив у Долли пятьдесят рублей, он уехал в Петербург.
Степан Аркадьич покраснел при упоминании о Болгаринове, потому что он в
этот же день утром был у Еврея Болгаринова, и визит
этот оставил в нем неприятное воспоминание. Степан Аркадьич твердо знал, что дело, которому он хотел служить, было новое, живое и честное дело; но нынче утром, когда Болгаринов, очевидно, нарочно заставил его два часа дожидаться с другими просителями в приемной, ему вдруг стало неловко.
— Но я полагал, что Анна Аркадьевна отказывается от развода в том случае, если я требую обязательства
оставить мне сына. Я так и отвечал и думал, что дело
это кончено. И считаю его оконченным, — взвизгнул Алексей Александрович.
Дела
эти занимали его не потому, чтоб он оправдывал их для себя какими-нибудь общими взглядами, как он
это делывал прежде; напротив, теперь, с одной стороны, разочаровавшись неудачей прежних предприятий для общей пользы, с другой стороны, слишком занятый своими мыслями и самым количеством дел, которые со всех сторон наваливались на него, он совершенно
оставил всякие соображения об общей пользе, и дела
эти занимали его только потому, что ему казалось, что он должен был делать то, что он делал, — что он не мог иначе.
«Неужели
это было только минутное настроение, и оно пройдет, не
оставив следа?» подумал он.
Оставив свой чай и тоже сожалея о перерыве интересного разговора и вместе с тем беспокоясь о том, зачем его звали, так как
это случалось только при важных случаях, Левин пошел в детскую.
Неточные совпадения
— Ради самого Христа! помилуй, Андрей Иванович, что
это ты делаешь!
Оставлять так выгодно начатый карьер из-за того только, что попался начальник не того… Что ж
это? Ведь если на
это глядеть, тогда и в службе никто бы не остался. Образумься, образумься. Еще есть время! Отринь гордость и самолюбье, поезжай и объяснись с ним!
В самом деле, назначение нового генерал-губернатора, и
эти полученные бумаги такого сурьезного содержания, и
эти бог знает какие слухи — все
это оставило заметные следы в их лицах, и фраки на многих сделались заметно просторней.
— Знаете ли, Петр Петрович? отдайте мне на руки
это — детей, дела;
оставьте и семью вашу, и детей: я их приберегу. Ведь обстоятельства ваши таковы, что вы в моих руках; ведь дело идет к тому, чтобы умирать с голоду. Тут уже на все нужно решаться. Знаете ли вы Ивана Потапыча?
Собакевич,
оставив без всякого внимания все
эти мелочи, пристроился к осетру, и, покамест те пили, разговаривали и ели, он в четверть часа с небольшим доехал его всего, так что когда полицеймейстер вспомнил было о нем и, сказавши: «А каково вам, господа, покажется вот
это произведенье природы?» — подошел было к нему с вилкою вместе с другими, то увидел, что от произведенья природы оставался всего один хвост; а Собакевич пришипился так, как будто и не он, и, подошедши к тарелке, которая была подальше прочих, тыкал вилкою в какую-то сушеную маленькую рыбку.
— Но что скажут они сами, если
оставлю? Ведь есть из них, которые после
этого еще больше подымут нос и будут даже говорить, что они напугали. Они первые будут не уважать…