Неточные совпадения
Павел выходил из себя: ему казалось, что он никак
не приедет к пяти часам, как обещал это m-me Фатеевой. Она будет ждать его и рассердится, а гнев ее в эту минуту был для него
страшнее смерти.
— Что их вознаграждать-то! — воскликнул Замин. — Будет уж им, помироедствовали. Мужики-то, вон, и в казну подати подай, и дороги почини, и в рекруты ступай. Что баря-то, али купцы и попы?.. Святые, что ли? Мужички то же говорят: «
Страшный суд написан, а ни одного барина в рай
не ведут, все простой народ идет с бородами».
Павел пожал плечами и ушел в свою комнату; Клеопатра Петровна, оставшись одна, сидела довольно долго,
не двигаясь с места. Лицо ее приняло обычное могильное выражение: темное и
страшное предчувствие говорило ей, что на Павла ей нельзя было возлагать много надежд, и что он, как пойманный орел, все сильней и сильней начинает рваться у ней из рук, чтобы вспорхнуть и улететь от нее.
—
Не знаю уже теперь! — проговорил Неведомов, употребляя, как видно,
страшные усилия над собой, чтобы поуспокоиться.
— Это еще большее варварство — кидать в женщину грязью, неизвестно еще, виновную ли; и отчего же начальство в карете ее
не возит, чтобы
не предавать ее, по крайней мере, публичному поруганию? Все это, опять повторяю, показывает одну только
страшную дикость нравов, — горячился Вихров.
— А потому, что ты эгоист; мы с тобой были в
страшное время в Париже, когда тушили революцию, и там
не было такого террора.
— Прежде, признаюсь, когда я жил ребенком в деревне, я
не замечал этого; но потом вот, приезжая в отпуск, я увидел, что это
страшная вещь, ужасная вещь!..
Село Учня стояло в
страшной глуши. Ехать к нему надобно было тридцативерстным песчаным волоком, который начался верст через пять по выезде из города, и сразу же пошли по сторонам вековые сосны, ели, березы, пихты, — и хоть всего еще был май месяц, но уже целые уймы комаров огромной величины садились на лошадей и ездоков. Вихров сначала
не обращал на них большого внимания, но они так стали больно кусаться, что сейчас же после укуса их на лице и на руках выскакивали прыщи.
Я здесь со
страшным делом: я по поручению начальства ломаю и рушу раскольничью моленную и через несколько часов около пяти тысяч человек оставлю без храма, — и эти добряки слушаются меня,
не вздернут меня на воздух,
не разорвут на кусочки; но они знают, кажется, хорошо по опыту, что этого им
не простят.
У Вихрова в это мгновение мелькнула
страшная в голове мысль: подозвать к себе какого-нибудь мужика, приставить ему пистолет ко лбу и заставить его приложить руку — и так пройти всех мужиков; ну, а как который-нибудь из них
не приложит руки, надобно будет спустить курок: у Вихрова кровь даже при этом оледенела, волосы стали дыбом.
— Клеопаша всегда желала быть похороненною в их приходе рядом с своим мужем. «Если, говорит, мы несогласно жили с ним в жизни, то пусть хоть на
страшном суде явимся вместе перед богом!» — проговорила Катишь и, кажется, вряд ли
не сама все это придумала, чтобы хоть этим немного помирить Клеопатру Петровну с ее мужем: она
не только в здешней, но и в будущей даже жизни желала устроивать счастье своих друзей.
Гроб между тем подняли. Священники запели, запели и певчие, и все это пошло в соседнюю приходскую церковь. Шлепая по
страшной грязи, Катишь шла по средине улицы и вела только что
не за руку с собой и Вихрова; а потом, когда гроб поставлен был в церковь, она отпустила его и велела приезжать ему на другой день часам к девяти на четверке, чтобы после службы проводить гроб до деревни.
Мари, между прочим, с величайшим восторгом уведомила его, что повесть его из крестьянского быта, за которую его когда-то сослали, теперь напечаталась и производит
страшный фурор и что даже в самых модных салонах, где и по-русски почти говорить
не умеют, читаются его сказания про мужиков и баб, и отовсюду слышатся восклицания: «C'est charmant!
Я, когда вышел из университета, то много занимался русской историей, и меня всегда и больше всего поражала эпоха междуцарствия:
страшная пора — Москва без царя, неприятель и неприятель всякий, — поляки, украинцы и даже черкесы, — в самом центре государства; Москва приказывает, грозит, молит к Казани, к Вологде, к Новгороду, — отовсюду молчание, и потом вдруг, как бы мгновенно, пробудилось сознание опасности; все разом встало, сплотилось, в год какой-нибудь вышвырнули неприятеля; и покуда, заметьте, шла вся эта неурядица, самым правильным образом происходил суд, собирались подати, формировались новые рати, и вряд ли это
не народная наша черта: мы
не любим приказаний; нам
не по сердцу чересчур бдительная опека правительства; отпусти нас посвободнее, может быть, мы и сами пойдем по тому же пути, который нам указывают; но если же заставят нас идти, то непременно возопием; оттуда же, мне кажется, происходит и ненависть ко всякого рода воеводам.
— Зря ты, Клим Иванович, ежа предо мной изображаешь, — иголочки твои
не страшные, не колют. И напрасно ты возжигаешь огонь разума в сердце твоем, — сердце у тебя не горит, а — сохнет. Затрепал ты себя — анализами, что ли, не знаю уж чем! Но вот что я знаю: критически мыслящая личность Дмитрия Писарева, давно уже лишняя в жизни, вышла из моды, — критика выродилась в навязчивую привычку ума и — только.