Неточные совпадения
— Папа хочет, чтоб она уехала за границу, а она
не хочет, она боится, что без нее папа пропадет. Конечно, папа
не может пропасть. Но он
не спорит с ней, он говорит, что больные всегда выдумывают какие-нибудь
страшные глупости, потому что боятся умереть.
Клим привык слышать их,
не чувствуя
страшного содержания этих слов.
— Если он вам что-нибудь
страшное изрек — вы ему
не верьте! Это — для эпатажа.
— В Петербурге — сон тяжелее; в сырых местах сон всегда тяжел. И сновидения в Петербурге — особенные, такого
страшного, как там, в Орле —
не приснится.
Отзвонив, он вытирал потный череп, мокрое лицо большим платком в синюю и белую клетку, снова смотрел в небо
страшными, белыми глазами, кланялся публике и уходил,
не отвечая на похвалы, на вопросы.
Комната наполнилась шумом отодвигаемых стульев, в углу вспыхнул огонек спички, осветив кисть руки с длинными пальцами, испуганной курицей заклохтала какая-то барышня, — Самгину было приятно смятение, вызванное его словами. Когда он
не спеша, готовясь рассказать
страшное, обошел сад и двор, — из флигеля шумно выбегали ученики Спивак; она, стоя у стола, звенела абажуром, зажигая лампу, за столом сидел старик Радеев, барабаня пальцами, покачивая головой.
— Смерти я
не боюсь, но устал умирать, — хрипел Спивак, тоненькая шея вытягивалась из ключиц, а голова как будто хотела оторваться. Каждое его слово требовало вздоха, и Самгин видел, как жадно губы его всасывают солнечный воздух. Страшен был этот сосущий трепет губ и еще
страшнее полубезумная и жалобная улыбка темных, глубоко провалившихся глаз.
Самгин снова почувствовал, что этот — хуже,
страшнее, чем отец; в этом есть что-то жуткое, от чего горло сжимает судорога. Он быстро ушел, заботясь, чтоб Елизавета Львовна
не заметила его.
— Я его
не люблю, — резко сказала Варвара. — И
страшное никогда
не безобразно, это неверно!
А рабочие шли все так же густо, нестройно и
не спеша; было много сутулых, многие держали руки в карманах и за спиною. Это вызвало в памяти Самгина снимок с чьей-то картины, напечатанный в «Ниве»: чудовищная фигура Молоха, и к ней, сквозь толпу карфагенян, идет, согнувшись, вереница людей, нанизанных на цепь, обреченных в жертву
страшному богу.
— Ничего я
не воображала, а продолжался какой-то
страшный сон, — объяснила она.
Не впервые думал он об этом, но в эту ночь, в этот час все было яснее и
страшней.
На Невском стало еще
страшней; Невский шире других улиц и от этого был пустынней, а дома на нем бездушнее, мертвей. Он уходил во тьму, точно ущелье в гору. Вдали и низко, там, где должна быть земля, холодная плоть застывшей тьмы была разорвана маленькими и тусклыми пятнами огней. Напоминая раны, кровь, эти огни
не освещали ничего, бесконечно углубляя проспект, и было в них что-то подстерегающее.
— Проснулись, как собаки осенней ночью, почуяли
страшное, а на кого лаять —
не знают и рычат осторожно.
В Петербурге Самгин видел так много
страшного, что все, что увидал он теперь,
не очень испугало.
Все это было
не страшно, но, когда крик и свист примолкли, стало
страшней. Кто-то заговорил певуче, как бы читая псалтырь над покойником, и этот голос, укрощая шум, создал тишину, от которой и стало страшно. Десятки глаз разглядывали полицейского, сидевшего на лошади, как существо необыкновенное, невиданное. Молодой парень, без шапки, черноволосый, сорвал шашку с городового, вытащил клинок из ножен и, деловито переломив его на колене, бросил под ноги лошади.
Но выстрелов
не слышно было в сплошном, густейшем реве и вое, маленькие булочники с крыши
не падали, и во всем этом ничего
страшного не было, а было что-то другое, чего он
не мог понять.
Есть что-то
страшное в том, что человек этот обыкновенен, как все тут, в огнях, в дыму, —
страшное в том, что он так же прост, как все люди, и —
не похож на людей.
«
Страшный человек», — думал Самгин, снова стоя у окна и прислушиваясь. В стекла точно невидимой подушкой били. Он совершенно твердо знал, что в этот час тысячи людей стоят так же, как он, у окошек и слушают, ждут конца. Иначе
не может быть. Стоят и ждут. В доме долгое время было непривычно тихо. Дом как будто пошатывался от мягких толчков воздуха, а на крыше точно снег шуршал, как шуршит он весною, подтаяв и скатываясь по железу.
— Нет, дети — тяжело и страшно! Это —
не для меня. Я — ненадолго! Со мной что-нибудь случится, какая-нибудь глупость…
страшная!
— Сегодня — пою! Ой, Клим, страшно! Ты придешь? Ты — речи народу говорил? Это тоже страшно? Это должно быть
страшнее, чем петь! Я ног под собою
не слышу, выходя на публику, холод в спине, под ложечкой — тоска! Глаза, глаза, глаза, — говорила она, тыкая пальцем в воздух. — Женщины — злые, кажется, что они проклинают меня, ждут, чтоб я сорвала голос, запела петухом, — это они потому, что каждый мужчина хочет изнасиловать меня, а им — завидно!
О,
страшных песен сих
не пой
Про древний хаос…
— Можете себе представить: подходит к вам эдакий
страшный и предлагает:
не желаете ли, бытие божие докажу? И за полбутылки водки утверждал и отвергал, доказывал. Очень забавно. Его будто бы даже били, отправляли в полицию… Но, вот видите, оказалось, что он… что-то значит! Философ, да?
Этот вопрос вне моей компетенции, ибо я
не Дон-Кихот, но, разумеется, мне очень понятна мысль, чувство уважаемого и талантливейшего Платона Александровича, чувство, высказанное в словах о
страшной власти равенства.
— Ты бы, дурак, молчал,
не путался в разговор старших-то. Война —
не глупость. В пятом году она вон как народ расковыряла. И теперь, гляди, то же будет… Война — дело
страшное…