Неточные совпадения
Вся картина, которая рождается при этом в воображении автора, носит
на себе чисто уж исторический характер: от деревянного, во вкусе итальянских вилл, дома остались теперь одни только развалины; вместо сада, в котором некогда были и подстриженные деревья, и гладко убитые дорожки, вам представляются группы бестолково растущих деревьев; в левой стороне сада, самой поэтической, где прежде устроен был «Парнас», в последнее время один аферист построил винный завод; но и аферист уж этот лопнул, и завод его стоял без окон и без дверей — словом,
все, что было делом
рук человеческих, в настоящее время или полуразрушилось, или совершенно было уничтожено, и один только созданный богом вид
на подгородное озеро,
на самый городок,
на идущие по другую сторону озера луга, —
на которых, говорят, охотился Шемяка, — оставался по-прежнему прелестен.
Полковник был от души рад отъезду последнего, потому что мальчик этот, в самом деле, оказался ужасным шалуном: несмотря
на то, что все-таки был не дома, а в гостях, он успел уже слазить
на все крыши, отломил у коляски дверцы, избил маленького крестьянского мальчишку и, наконец, обжег себе в кузнице страшно
руку.
Тот встал. Александра Григорьевна любезно расцеловалась с хозяйкой; дала поцеловать свою
руку Ардальону Васильичу и старшему его сыну и — пошла. Захаревские, с почтительно наклоненными головами, проводили ее до экипажа, и когда возвратились в комнаты, то
весь их наружный вид совершенно изменился: у Маремьяны Архиповны пропала
вся ее суетливость и она тяжело опустилась
на тот диван,
на котором сидела Александра Григорьевна, а Ардальон Васильевич просто сделался гневен до ярости.
По вечерам, — когда полковник, выпив рюмку — другую водки, начинал горячо толковать с Анной Гавриловной о хозяйстве, а Паша, засветив свечку, отправлялся наверх читать, — Еспер Иваныч, разоблаченный уже из сюртука в халат, со щегольской гитарой в
руках, укладывался в гостиной, освещенной только лунным светом,
на диван и начинал негромко наигрывать разные трудные арии; он отлично играл
на гитаре, и вообще видно было, что
вся жизнь Имплева имела какой-то поэтический и меланхолический оттенок: частое погружение в самого себя, чтение, музыка, размышление о разных ученых предметах и, наконец, благородные и возвышенные отношения к женщине — всегда составляли лучшую усладу его жизни.
— Герои романа французской писательницы Мари Коттен (1770—1807): «Матильда или Воспоминания, касающиеся истории Крестовых походов».], о странном трепете Жозефины, когда она, бесчувственная, лежала
на руках адъютанта, уносившего ее после объявления ей Наполеоном развода; но так как во
всем этом весьма мало осязаемого, а женщины, вряд ли еще не более мужчин, склонны в чем бы то ни было реализировать свое чувство (ну, хоть подушку шерстями начнет вышивать для милого), — так и княгиня наконец начала чувствовать необходимую потребность наполнить чем-нибудь эту пустоту.
Новая, навощенная и — вряд ли не солдатскими
руками — обитая мебель; горка с серебром, накупленным
на разного рода экономические остатки; горка другая с вещами Мари, которыми Еспер Иваныч наградил ее очень обильно, подарив ей
все вещи своей покойной матери; два — три хорошеньких ковра, карселевская лампа и, наконец, столик молодой с зеркалом, кругом которого
на полочках стояли духи;
на самом столе были размещены: красивый бювар, перламутровый нож для разрезания книг и черепаховый ящик для работы.
Кроме того, Замин представил нищую старуху и лающую
на нее собаку, а Петин передразнил Санковскую [Санковская Екатерина Александровна (1816—1872) — прима-балерина московского балета.] и особенно живо представил, как она выражает ужас, и сделал это так, как будто бы этот ужас внушал ему черноватый господин: подлетит к нему, ужаснется, закроет лицо
руками и убежит от него, так что тот даже обиделся и, выйдя в коридор,
весь вечер до самого ужина сидел там и курил.
Когда Павел приехал к становой квартире (она была
всего в верстах в двух от села) и вошел в небольшие сенцы, то увидел сидящего тут человека с обезображенным и совершенно испитым лицом, с кандалами
на ногах; одною
рукой он держался за ногу, которую вряд ли не до кости истерло кандалою.
Добров сел, потупился и начал есть, беря
рукою хлеб — как берут его обыкновенно крестьяне.
Все кушанья были, видимо, даровые: дареная протухлая соленая рыба от торговца съестными припасами в соседнем селе, наливка, настоенная
на даровом от откупщика вине, и теленок от соседнего управляющего (и теленок, должно быть, весьма плохо выкормленный), так что Павел дотронуться ни до чего не мог: ему казалось, что
все это так и провоняло взятками!
А m-lle Прыхина, молча подавшая при его приходе ему
руку, во
все это время смотрела
на него с таким выражением, которым как бы ясно говорила: «О, голубчик! Знаю я тебя; знаю, зачем ты сюда приехал!»
На все это Павел ответил полковнику только пожатием
руки и небольшою улыбкою.
Она была в домашней блузе, волосы у нее едва были заколоты назади,
руки покраснели от холода, а
на ногах — спальные туфли; но при
всем том она была хорошенькая собой.
Павел пожал плечами и ушел в свою комнату; Клеопатра Петровна, оставшись одна, сидела довольно долго, не двигаясь с места. Лицо ее приняло обычное могильное выражение: темное и страшное предчувствие говорило ей, что
на Павла ей нельзя было возлагать много надежд, и что он, как пойманный орел,
все сильней и сильней начинает рваться у ней из
рук, чтобы вспорхнуть и улететь от нее.
Вихров ничего ей не сказал, а только посмотрел
на нее. Затем они пожали друг у друга
руку и, даже не поцеловавшись
на прощанье, разошлись по своим комнатам.
На другой день Клеопатра Петровна была с таким выражением в лице, что краше в гроб кладут, и
все еще, по-видимому, надеялась, что Павел скажет ей что-нибудь в отраду; но он ничего не сказал и, не оставшись даже обедать, уехал домой.
Катишь почти знала, что она не хороша собой, но она полагала, что у нее бюст был очень хорош, и потому она любила
на себя смотреть во
весь рост… перед этим трюмо теперь она сняла с себя
все платье и, оставшись в одном только белье и корсете, стала примеривать себе
на голову цветы, и при этом так и этак поводила головой, делала глазки, улыбалась, зачем-то поднимала
руками грудь свою вверх; затем вдруг вытянулась, как солдат, и, ударив себя по лядвее
рукою, начала маршировать перед зеркалом и даже приговаривала при этом: «Раз, два, раз, два!» Вообще в ней были некоторые солдатские наклонности.
Александр Иваныч, с начала еще этого разговора вставший и
все ходивший по комнате и несколько уже раз подходивший к закуске и выпивавший по своей четверть-рюмочке,
на последних словах Павла вдруг остановился перед ним и, сложив
руки на груди, начал с дрожащими от гнева губами...
Все пошли в нее. Добров очень нежничал с Александром Ивановичем. Он даже поддерживал его под
руку, когда тот всходил
на крыльцо.
Все уселись в передний угол перед столом. Прибежавшая откуда-то впопыхах старуха хозяйка сейчас же стала ставить
на стол водку, пироги, орехи, изюм… Александр Иванович начал сейчас же пить свои четверть-рюмочки, но Вихров и Живин отказались.
Мари, когда ушел муж, сейчас же принялась писать прежнее свое письмо:
рука ее проворно бегала по бумаге; голубые глаза были внимательно устремлены
на нее. По
всему заметно было, что она писала теперь что-то такое очень дорогое и близкое ее сердцу.
Старик Захаревский
весь молебен стоял
на коленях и беспрестанно кланялся в землю, складывая
руки, и несколько раз даже слезы появлялись
на его глазах...
Вихров ничего ей
на это не отвечал и, высадив ее у крыльца из кареты, сейчас же поспешил уйти к себе
на квартиру. Чем дальше шли репетиции, тем выходило
все лучше и лучше, и один только Полоний, муж Пиколовой, был из
рук вон плох.
Когда затем прошел последний акт и публика стала вызывать больше
всех Вихрова, и он в свою очередь выводил с собой
всех, — губернатор неистово вбежал
на сцену, прямо подлетел к m-me Пиколовой, поцеловал у нее неистово
руку и объявил
всем участвующим, чтобы никто не раздевался из своих костюмов, а так бы и сели
все за ужин, который будет приготовлен
на сцене, когда публика разъедется.
— Благодарю, благодарю, — говорил он, дружески потрясая ему
руку. — И вы даже не смеялись
на сцене, — прибавил он
все немножко вертевшемуся у него перед глазами Захаревскому.
Потом Вихров через несколько минут осмелился взглянуть в сторону могилы и увидел, что гроб уж был вынут, и мужики несли его. Он пошел за ними. Маленький доктор,
все время стоявший с сложенными по-наполеоновски
руками на окраине могилы и любовавшийся окрестными видами, тоже последовал за ними.
Село Учня стояло в страшной глуши. Ехать к нему надобно было тридцативерстным песчаным волоком, который начался верст через пять по выезде из города, и сразу же пошли по сторонам вековые сосны, ели, березы, пихты, — и хоть
всего еще был май месяц, но уже целые уймы комаров огромной величины садились
на лошадей и ездоков. Вихров сначала не обращал
на них большого внимания, но они так стали больно кусаться, что сейчас же после укуса их
на лице и
на руках выскакивали прыщи.
— Так, упал с крыши прямо
на топор, что в
руках у него был, —
весь бок себе разрубил!
— Да я уж
на Низовье жил с год, да по жене больно стосковался, — стал писать ей, что ворочусь домой, а она мне пишет, что не надо, что голова стращает: «Как он, говорит, попадется мне в
руки, так сейчас его в кандалы!..» — Я думал, что ж, мне
все одно в кандалах-то быть, — и убил его…
Когда он встал
на ноги, то оказалось (Вихров до этого видел его только сидящим)… оказалось, что он был необыкновенно худой, высокий, в какой-то длинной-предлинной ваточной шинели, надетой в рукава и подпоясанной шерстяным шарфом; уши у него были тоже подвязаны, а
на руках надеты зеленые замшевые перчатки; фамилия этого молодого человека была Мелков; он был маменькин сынок, поучился немного в корпусе, оттуда она по расстроенному здоровью его взяла назад, потом он жил у нее
все в деревне — и в последнюю баллотировку его почти из жалости выбрали в члены суда.
— А вот-с — кол! — отвечал тот, показывая
на кол свой, который он
все еще держал в
руках.
Мужики из селенья стояли молча и мрачно смотрели
на все это. Сотский связал
руки старику своим кушаком, а старухе — своим поясом.
Губернатор и m-me Пиколова не отвечали даже
на поклон Вихрова, но прокурор ему дружески и с небольшой улыбкой пожал
руку, а Юлия, заблиставшая
вся радостью при его появлении, показывала ему глазами
на место около себя. Он и сел около нее.
Во
всем этом разговоре Вихрова по преимуществу удивила смелость Виссариона, с которою тот говорил о постройке почтового дома. Груня еще прежде того рассказывала ему: «Хозяин-то наш, вон, почтовый дом строил, да двадцать тысяч себе и взял, а дом-то теперь
весь провалился». Даже сам Виссарион, ехавши раз с Вихровым мимо этого дома, показал ему
на него и произнес: «Вот я около этого камелька порядком
руки погрел!» — а теперь он заверял губернатора, что чист, как солнце.
— Ну-с, мой милый, у меня всегда было священнейшим правилом, что с друзьями пить сколько угодно, а одному — ни капли. Au revoir! Успеем еще, спрыснем как-нибудь! — проговорил Петр Петрович и, поднявшись во
весь свой огромный рост, потряс дружески у Вихрова
руку, а затем он повернулся и
на своих больных ногах присел перед Грушей.
Груша ушла, и через несколько минут робкими и негромкими шагами
на балкон вошла старая-престарая старушка, с сморщенным лицом и с слезливыми глазами. Как водится, она сейчас же подошла к барину и взяла было его за
руку, чтобы поцеловать, но он решительно не дал ей того сделать; одета Алена Сергеевна была по-прежнему щепетильнейшим образом, но
вся в черном. Супруг ее, Макар Григорьич, с полгода перед тем только умер в Москве.
Груша только уж молчала и краснела в лице. Вихров
все эти дни почти не говорил с нею.
На этот раз она, наконец, не вытерпела и бросилась целовать его
руку и плечо.
Гроб между тем подняли. Священники запели, запели и певчие, и
все это пошло в соседнюю приходскую церковь. Шлепая по страшной грязи, Катишь шла по средине улицы и вела только что не за
руку с собой и Вихрова; а потом, когда гроб поставлен был в церковь, она отпустила его и велела приезжать ему
на другой день часам к девяти
на четверке, чтобы после службы проводить гроб до деревни.
— Но ты тут не могла сама себе выстрелить! — говорил Вихров, ощупывая дрожащею
рукою ее рану. — Уж это не ты ли, злодей, сделал? — обратился он к стоявшему
все еще
на прежнем месте Ивану и не выпуская Груши из своих
рук.
Бездарнее и отвратительнее сыграть эту роль было невозможно, хотя артист и старался говорить некоторые характерные фразы громко, держал известным образом по-купечески большой палец
на руке, ударял себя при патетических восклицаниях в грудь и прикладывал в чувствительных местах
руку к виску; но
все это выходило только кривляканьем, и кривляканьем самой грубой и неподвижной натуры, так что артист, видимо, родился таскать кули с мукою, но никак уж не
на театре играть.
Из старых же знакомых Кнопов, со своим ничего не разбирающим зубоскальством, показался ему
на этот раз противен, Кергель крайне пошл, а сам Абреев несколько скучноват; и седовласый герой мой, раздумав обо
всем этом, невольно склонил голову
на руки и начал потихоньку плакать.
И юноша сейчас же вышел
на середину зала, выгнулся
всем телом, заложил пальцы
рук за проймы жилета и начал неблагопристойным образом ломаться.
— О нет! — произнес Абреев. — Но это вы сейчас чувствуете по тону получаемых бумаг, бумаг, над которыми, ей-богу, иногда приходилось целые дни просиживать, чтобы понять, что в них сказано!..
На каждой строчке: но, впрочем, хотя… а что именно — этого-то и не договорено, и из
всего этого вы могли вывести одно только заключение, что вы должны были иметь железную
руку, но мягкую перчатку.