Неточные совпадения
Та принесла ему густейших сливок; он хоть и
не очень любил молоко, но выпил его целый стакан и пошел к себе спать. Ему
все еще продолжало быть грустно.
Но у Ардальона Васильевича пот даже выступил на лбу. Он, наконец, начал во
всем этом видеть некоторое надругательство над собою. «
Еще и деньги плати за нее!» — подумал он и, отойдя от гостьи, молча сел на отдаленное кресло. Маремьяна Архиповна тоже молчала; она видела, что муж ее чем-то недоволен, но чем именно — понять хорошенько
не могла.
— Ты сам меня как-то спрашивал, — продолжал Имплев, — отчего это, когда вот помещики и чиновники съедутся, сейчас же в карты сядут играть?.. Прямо от неучения! Им
не об чем между собой говорить; и чем необразованней общество, тем склонней оно ко
всем этим играм в кости, в карты;
все восточные народы, которые
еще необразованнее нас, очень любят
все это, и у них, например, за величайшее блаженство считается их кейф, то есть, когда человек ничего уж и
не думает даже.
— Герои романа французской писательницы Мари Коттен (1770—1807): «Матильда или Воспоминания, касающиеся истории Крестовых походов».], о странном трепете Жозефины, когда она, бесчувственная, лежала на руках адъютанта, уносившего ее после объявления ей Наполеоном развода; но так как во
всем этом весьма мало осязаемого, а женщины, вряд ли
еще не более мужчин, склонны в чем бы то ни было реализировать свое чувство (ну, хоть подушку шерстями начнет вышивать для милого), — так и княгиня наконец начала чувствовать необходимую потребность наполнить чем-нибудь эту пустоту.
Затем отпер их и отворил перед Вихровыми дверь. Холодная, неприятная сырость пахнула на них. Стены в комнатах были какого-то дикого и мрачного цвета; пол грязный и покоробившийся; но больше
всего Павла удивили подоконники: они такие были широкие, что он на них мог почти улечься поперек; он никогда
еще во
всю жизнь свою
не бывал ни в одном каменном доме.
— Мне жид-с один советовал, — продолжал полковник, — «никогда, барин,
не покупайте старого платья ни у попа, ни у мужика; оно у них
все сопрело; а покупайте у господского человека: господин сошьет ему новый кафтан; как задел за гвоздь,
не попятится уж назад, а так и раздерет до подола. «Э, барин новый сошьет!» Свежехонько
еще, а уж носить нельзя!»
Открытие
всех этих тайн
не только
не уменьшило для нашего юноши очарования, но, кажется,
еще усилило его; и пока он осматривал
все это с трепетом в сердце — что вот-вот его выведут, — вдруг раздался сзади его знакомый голос...
— Для чего это какие-то дураки выйдут, болтают между собою разный вздор, а другие дураки
еще деньги им за то платят?.. — говорил он, в самом деле решительно
не могший во
всю жизнь свою понять — для чего это люди выдумали театр и в чем тут находят удовольствие себе!
Публика начала сбираться почти
не позже актеров, и первая приехала одна дама с мужем, у которой, когда ее сыновья жили
еще при ней, тоже был в доме театр; на этом основании она, званая и незваная, обыкновенно ездила на
все домашние спектакли и
всем говорила: «У нас самих это было — Петя и Миша (ее сыновья) сколько раз это делали!» Про мужа ее, служившего контролером в той же казенной палате, где и Разумов, можно было сказать только одно, что он целый день пил и никогда
не был пьян, за каковое свойство, вместо настоящего имени: «Гаврило Никанорыч», он был называем: «Гаврило Насосыч».
Павел,
все это время ходивший по коридору и повторявший умственно и, если можно так выразиться, нравственно свою роль, вдруг услышал плач в женской уборной. Он вошел туда и увидел, что на диване сидел, развалясь, полураздетый из женского костюма Разумов, а на креслах маленький Шишмарев, совсем
еще не одетый для Маруси. Последний заливался горькими слезами.
Еспер Иваныч когда ему полтинник, когда целковый даст; и теперешний раз пришел было; я сюда его
не пустила, выслала ему рубль и велела идти домой; а он заместо того — прямо в кабак… напился там, идет домой, во
все горло дерет песни; только как подошел к нашему дому, и говорит сам себе: «Кубанцев, цыц,
не смей петь: тут твой благодетель живет и хворает!..» Потом
еще пуще того заорал песни и опять закричал на себя: «Цыц, Кубанцев,
не смей благодетеля обеспокоить!..» Усмирильщик какой — самого себя!
— Но к чему же
вся эта таинственность? — спросил Павел,
не могший
все еще разобрать смысла
всего этого.
Всеми этими допытываниями он как бы хотел
еще больше намучить и натерзать себя, а между тем в голове продолжал чувствовать ни на минуту
не умолкающий шум.
— Всегда к вашим услугам, — отвечал ей Павел и поспешил уйти. В голове у него
все еще шумело и трещало; в глазах мелькали зеленые пятна; ноги едва двигались. Придя к себе на квартиру, которая была по-прежнему в доме Александры Григорьевны, он лег и так пролежал до самого утра, с открытыми глазами,
не спав и в то же время как бы ничего
не понимая, ничего
не соображая и даже ничего
не чувствуя.
Мысль, что она
не вышла
еще замуж и что
все эти слухи были одни только пустяки, вдруг промелькнула в голове Павла, так что он в комнату дяди вошел с сильным замиранием в сердце — вот-вот он ее увидит, — но, увы, увидел одного только Еспера Иваныча, сидящего хоть и с опустившейся рукой, но чрезвычайно гладко выбритого, щеголевато одетого в шелковый халат и кругом обложенного книгами.
Павел, видевший
всю сцену из окна,
не мог в душе
не рассмеяться этому, но вот послышались
еще шаги, только гораздо более твердые.
Еспер Иваныч
еще более при этом нахмурился. Ему, по
всему было заметно, сильно
не нравилось то, что говорила Анна Гавриловна, бывшая обыкновенно всегда очень осторожною на словах, но теперь явившаяся какой-то тигрицей…
— Потому что вы описываете жизнь, которой
еще не знаете; вы можете написать теперь сочинение из книг, — наконец, описать ваши собственные ощущения, — но никак
не роман и
не повесть! На меня, признаюсь, ваше произведение сделало очень, очень неприятное впечатление; в нем выразилась или весьма дурно направленная фантазия, если вы
все выдумали, что писали… А если же нет, то это, с другой стороны, дурно рекомендует вашу нравственность!
Герой мой вышел от профессора сильно опешенный. «В самом деле мне, может быть, рано
еще писать!» — подумал он сам с собой и решился пока учиться и учиться!..
Всю эту проделку с своим сочинением Вихров тщательнейшим образом скрыл от Неведомова и для этого даже
не видался с ним долгое время. Он почти предчувствовал, что тот тоже
не похвалит его творения, но как только этот вопрос для него, после беседы с профессором, решился, так он сейчас же и отправился к приятелю.
Книг почти совсем
не было видно, кроме Огюста Конта, книжка которого,
не вся еще разрезанная, валялась на столе.
Номера ее
еще не все были заняты; а потому общество к обеду собралось
не весьма многочисленное: два фармацевта, которые, сидя обыкновенно особняком, только между собою и разговаривали шепотом и, при этом, имели такие таинственные лица, как будто бы они сейчас приготовились составлять самый ужасный яд.
— Миленькие, душеньки! — кричала им Анна Ивановна,
все еще от смеха
не поднимая лица с дивана. — Представьте гром и молнию!
К Салову, между тем, пришел
еще гость — какой-то совершенно черный господин, с черными, но ничего
не выражающими глазами, и
весь в брильянтах: брильянты были у него в перстнях, брильянты на часовой цепочке и брильянтовые запонки в рубашке.
— У тебя некоторые наливки
не подварены. Мы
не знаем, какие
еще Павлу Михайловичу понравятся и какие он будет кушать, так подвари
все, чтобы
все были подслащены.
Полковник смотрел на
всю эту сцену, сидя у открытого окна и улыбаясь; он
все еще полагал, что на сына нашла временная блажь, и вряд ли
не то же самое думал и Иван Алексеев, мужик, столь нравившийся Павлу, и когда
все пошли за Кирьяном к амбару получать провизию, он остался на месте.
Он велел остановиться, вышел из экипажа и приказал Ивану себя почистить, а сам отдал мужику обещанную ему красненькую; тот, взяв ее в руки,
все еще как бы недоумевал, что
не сон ли это какой-нибудь: три-четыре версты проводив, он получил десять рублей!
— Потому что
еще покойная Сталь [Сталь Анна (1766—1817) — французская писательница, автор романов «Дельфина» и «Коринна или Италия». Жила некоторое время в России, о которой пишет в книге «Десять лет изгнания».] говаривала, что она много знала женщин, у которых
не было ни одного любовника, но
не знала ни одной, у которой был бы
всего один любовник.
— Я был у дяди. Его сейчас приобщают; он, вероятно, сегодня или завтра умрет. Но как же это вы здесь? Я
не верю
еще все глазам моим, — говорил Павел. Он несколько даже и поиспугался такого нечаянного появления m-me Фатеевой.
Павел на другой же день обошел
всех своих друзей, зашел сначала к Неведомову. Тот по-прежнему был грустен, и хоть Анна Ивановна
все еще жила в номерах, но он, как сам признался Павлу, с нею
не видался. Потом Вихров пригласил также и Марьеновского, только что возвратившегося из-за границы, и двух веселых малых, Петина и Замина. С Саловым он уже больше
не видался.
При прощании просили было Петина и Замина представить
еще что-нибудь; но последний решительно отказался. Поглощенный своею любовью к народу, Замин последнее время заметно начал солидничать. Петин тоже было отговаривался, что уже — некогда, и что он
все перезабыл; однако в передней
не утерпел и вдруг схватился и повис на платяной вешалке.
Затем считка пошла как-то ужасно плохо. Анна Ивановна заметно конфузилась при Клеопатре Петровне: женский инстинкт говорил ей, что Фатеева в настоящую минуту сердится, и сердится именно на нее. Неведомов только того, кажется, и ожидал, чтобы
все это поскорее кончилось. Петин и Замин подсели было к Клеопатре Петровне, чтобы посмешить ее; но она даже
не улыбнулась, а неподвижно, как статуя, сидела и смотрела то на Павла, то на Анну Ивановну,
все еще стоявших посередине залы.
Разговор на несколько времени приостановился. Павел стал глядеть на Москву и на виднеющиеся в ней, почти на каждом шагу, церкви и колокольни. По его кипучей и рвущейся
еще к жизни натуре
все это как-то
не имело теперь для него никакого значения; а между тем для Неведомова скоро будет
все в этом заключаться, и Павлу стало жаль приятеля.
— Что плакать-то уж очень больно, — начал он, — старик умер —
не то что намаявшись и нахвораючись!.. Вон как другие господа мозгнут, мозгнут, ажно прислуге-то
всей надоедят, а его сразу покончило; хорошо, что
еще за неделю только перед тем исповедался и причастился; все-таки маленько помер очищенный.
Павел между тем глядел в угол и в воображении своем представлял, что, вероятно, в их длинной зале расставлен был стол, и труп отца, бледный и похолоделый, положен был на него, а теперь отец уже лежит в земле сырой, холодной, темной!.. А что если он в своем одночасье
не умер
еще совершенно и ожил в гробу? У Павла сердце замерло, волосы стали дыбом при этой мысли. Он прежде
всего и как можно скорее хотел почтить память отца каким-нибудь серьезно добрым делом.
Павел, когда он был гимназистом, студентом,
все ей казался
еще мальчиком, но теперь она слышала до мельчайших подробностей его историю с m-me Фатеевой и поэтому очень хорошо понимала, что он —
не мальчик, и особенно, когда он явился в настоящий визит таким красивым, умным молодым человеком, — и в то же время она вспомнила, что он был когда-то ее горячим поклонником, и ей стало невыносимо жаль этого времени и ужасно захотелось заглянуть кузену в душу и посмотреть, что теперь там такое.
Остальное ты
все знаешь, и я только прибавлю, что, когда я виделась с тобой в последний раз в доме Еспера Иваныча и тут же был Постен и когда он ушел, мне тысячу раз хотелось броситься перед тобой на колени и умолять тебя, чтобы ты спас меня и увез с собой, но ты
еще был мальчик, и я знала, что
не мог этого сделать.
«Неужели Неведомов прав, — думал он, — что мы можем прочно любить только женщин безупречных?» Ко
всему этому хаосу мыслей и чувствований присоединилось
еще представление своей собственной жизни, в которой
не было ни цели, ни дела никакого.
Исчезновение Салова объяснялось очень просто: он,
еще прежде того, как-то на одном публичном гулянье встретил Анну Ивановну с мужем и вздумал было возобновлять с ней знакомство, но супруг ее, которому она, вероятно, рассказала
все, сделал ему такую сцену, что Салов едва жив от него ушел, а потому в настоящем случае, встретив их снова, он за лучшее счел стушеваться; но Вихров ничего этого
не знал.
Чтобы рассеяться немного, он вышел из дому, но нервное состояние
все еще продолжалось в нем: он никак
не мог выкинуть из головы того, что там как-то шевелилось у него, росло, — и только, когда зашел в трактир, выпил там рюмку водки, съел чего-то массу, в нем поутихла его моральная деятельность и началась понемногу жизнь материальная: вместо мозга стали работать брюшные нервы.
— Куда же это! Посидите
еще, — произнес Павел, хотя, утомленный
всеми ощущениями дня и самим чтением, он желал поскорее остаться если
не один, то по крайней мере вдвоем с Неведомовым, который у него жил.
— Слушаю-с, — отвечал тот и только что
еще вышел из гостиной, как сейчас же, залпом, довольно горячий пунш влил себе в горло, но этот прием, должно быть, его сильно озадачил, потому что,
не дойдя до кухни, он остановился в углу в коридоре и несколько минут стоял, понурив голову, и только
все плевал по сторонам.
Жениться на мне вы
не хотите, так как считаете меня недостойною этой чести, и потому — что я такое теперь? — потерянная женщина, живущая в любовницах, и, кроме того, дела мои
все запутаны; сама я ничего в них
не смыслю, пройдет
еще год, и я совсем нищей могу остаться, а потому я хочу теперь найти человека, который бы хоть сколько-нибудь поправил мою репутацию и, наконец, занялся бы с теплым участием и моим состоянием…
Вихров ничего ей
не сказал, а только посмотрел на нее. Затем они пожали друг у друга руку и, даже
не поцеловавшись на прощанье, разошлись по своим комнатам. На другой день Клеопатра Петровна была с таким выражением в лице, что краше в гроб кладут, и
все еще, по-видимому, надеялась, что Павел скажет ей что-нибудь в отраду; но он ничего
не сказал и,
не оставшись даже обедать, уехал домой.
— И ничего интересного
не услышишь, — заметила ей с насмешкой Прыхина, и затем, заметив, что
все уже интересное для Юлии рассказала, она встала, простилась с ней и побежала
еще к одной своей подружке, чтоб рассказать ей об этом же. Катишь каждою новостью любила поделиться со
всеми своими приятельницами.
Во
всем этом, разумеется, она многого
не понимала, но, тем
не менее,
все это заметно возвысило понятия ее: выйти, например, замуж за какого-нибудь господина «анхвицера», как сама она выражалась для шутки, она уже
не хотела, а всегда мечтала иметь мужем умного и образованного человека, а тут в лице Вихрова встретила
еще и литератора.
— Это
еще большее варварство — кидать в женщину грязью, неизвестно
еще, виновную ли; и отчего же начальство в карете ее
не возит, чтобы
не предавать ее, по крайней мере, публичному поруганию?
Все это, опять повторяю, показывает одну только страшную дикость нравов, — горячился Вихров.
— Выпьем и потолкуем! — согласился Вихров; он последнее время
все чаще и чаще стал предаваться этого рода развлечению с приятелями. Те делали это больше по привычке, а он — с горя, в котором большую роль играла печаль об Фатеевой, а
еще и больше того то, что из Петербурга
не было никакого известия об его произведениях.
— Вот кабы мы с тобой
не дали
еще зароку, — сказал Живин, потирая с удовольствием руки, — ты бы зашел ко мне, выпили бы мы с тобой водочки, велели бы
все это изжарить в кастрюле и начали бы кушать.
Мальчик побежал исполнить
все эти приказания, а Груша
все еще продолжала стоять и
не уходила из кабинета.
— Потом-с, — продолжал Абреев, — я, конечно, подыму
все мои маленькие ресурсы, чтобы узнать, в чем тут дело, но я существо весьма
не всемогущее, может быть, мне и
не удастся
всего для вас сделать, что можно бы, а потому, нет ли у вас
еще кого-нибудь знакомых, которых вы тоже поднимете в поход за себя?