Неточные совпадения
Какие бывают эти общие залы — всякий проезжающий знает очень хорошо: те же стены, выкрашенные масляной краской, потемневшие вверху от трубочного дыма и залосненные снизу спинами разных проезжающих, а
еще более туземными купеческими, ибо купцы по торговым дням приходили сюда сам-шест и сам-сём испивать свою известную пару чаю; тот же закопченный потолок; та же копченая люстра со множеством висящих стеклышек, которые прыгали и звенели всякий раз, когда половой бегал по истертым клеенкам, помахивая бойко подносом, на котором сидела такая же бездна чайных чашек, как птиц на морском берегу; те же картины во
всю стену, писанные масляными красками, — словом,
все то же, что и везде; только и разницы, что на одной картине изображена была нимфа с такими огромными грудями, каких читатель, верно, никогда
не видывал.
Впрочем, приезжий делал
не всё пустые вопросы; он с чрезвычайною точностию расспросил, кто в городе губернатор, кто председатель палаты, кто прокурор, — словом,
не пропустил ни одного значительного чиновника; но
еще с большею точностию, если даже
не с участием, расспросил обо
всех значительных помещиках: сколько кто имеет душ крестьян, как далеко живет от города, какого даже характера и как часто приезжает в город; расспросил внимательно о состоянии края:
не было ли каких болезней в их губернии — повальных горячек, убийственных каких-либо лихорадок, оспы и тому подобного, и
все так обстоятельно и с такою точностию, которая показывала более, чем одно простое любопытство.
Когда половой
все еще разбирал по складам записку, сам Павел Иванович Чичиков отправился посмотреть город, которым был, как казалось, удовлетворен, ибо нашел, что город никак
не уступал другим губернским городам: сильно била в глаза желтая краска на каменных домах и скромно темнела серая на деревянных.
Манилов долго стоял на крыльце, провожая глазами удалявшуюся бричку, и когда она уже совершенно стала
не видна, он
все еще стоял, куря трубку.
— Бог приберег от такой беды, пожар бы
еще хуже; сам сгорел, отец мой. Внутри у него как-то загорелось, чересчур выпил, только синий огонек пошел от него,
весь истлел, истлел и почернел, как уголь, а такой был преискусный кузнец! и теперь мне выехать
не на чем: некому лошадей подковать.
— Ох,
не припоминай его, бог с ним! — вскрикнула она,
вся побледнев. —
Еще третьего дня
всю ночь мне снился окаянный. Вздумала было на ночь загадать на картах после молитвы, да, видно, в наказание-то Бог и наслал его. Такой гадкий привиделся; а рога-то длиннее бычачьих.
— А вот бричка, вот бричка! — вскричал Чичиков, увидя наконец подъезжавшую свою бричку. — Что ты, болван, так долго копался? Видно, вчерашний хмель у тебя
не весь еще выветрило.
Уездный чиновник пройди мимо — я уже и задумывался: куда он идет, на вечер ли к какому-нибудь своему брату или прямо к себе домой, чтобы, посидевши с полчаса на крыльце, пока
не совсем
еще сгустились сумерки, сесть за ранний ужин с матушкой, с женой, с сестрой жены и
всей семьей, и о чем будет веден разговор у них в то время, когда дворовая девка в монистах или мальчик в толстой куртке принесет уже после супа сальную свечу в долговечном домашнем подсвечнике.
На бюре, выложенном перламутною мозаикой, которая местами уже выпала и оставила после себя одни желтенькие желобки, наполненные клеем, лежало множество всякой всячины: куча исписанных мелко бумажек, накрытых мраморным позеленевшим прессом с яичком наверху, какая-то старинная книга в кожаном переплете с красным обрезом, лимон,
весь высохший, ростом
не более лесного ореха, отломленная ручка кресел, рюмка с какою-то жидкостью и тремя мухами, накрытая письмом, кусочек сургучика, кусочек где-то поднятой тряпки, два пера, запачканные чернилами, высохшие, как в чахотке, зубочистка, совершенно пожелтевшая, которою хозяин, может быть, ковырял в зубах своих
еще до нашествия на Москву французов.
Не довольствуясь сим, он ходил
еще каждый день по улицам своей деревни, заглядывал под мостики, под перекладины и
все, что ни попадалось ему: старая подошва, бабья тряпка, железный гвоздь, глиняный черепок, —
все тащил к себе и складывал в ту кучу, которую Чичиков заметил в углу комнаты.
— Ведь вот
не сыщешь, а у меня был славный ликерчик, если только
не выпили! народ такие воры! А вот разве
не это ли он? — Чичиков увидел в руках его графинчик, который был
весь в пыли, как в фуфайке. —
Еще покойница делала, — продолжал Плюшкин, — мошенница ключница совсем было его забросила и даже
не закупорила, каналья! Козявки и всякая дрянь было напичкались туда, но я
весь сор-то повынул, и теперь вот чистенькая; я вам налью рюмочку.
Мавра ушла, а Плюшкин, севши в кресла и взявши в руку перо, долго
еще ворочал на
все стороны четвертку, придумывая: нельзя ли отделить от нее
еще осьмушку, но наконец убедился, что никак нельзя; всунул перо в чернильницу с какою-то заплесневшею жидкостью и множеством мух на дне и стал писать, выставляя буквы, похожие на музыкальные ноты, придерживая поминутно прыть руки, которая расскакивалась по
всей бумаге, лепя скупо строка на строку и
не без сожаления подумывая о том, что
все еще останется много чистого пробела.
В самом деле, что ни говори,
не только одни мертвые души, но
еще и беглые, и
всего двести с лишком человек!
Фонари
еще не зажигались, кое-где только начинались освещаться окна домов, а в переулках и закоулках происходили сцены и разговоры, неразлучные с этим временем во
всех городах, где много солдат, извозчиков, работников и особенного рода существ, в виде дам в красных шалях и башмаках без чулок, которые, как летучие мыши, шныряют по перекресткам.
— Да
не позабудьте, Иван Григорьевич, — подхватил Собакевич, — нужно будет свидетелей, хотя по два с каждой стороны. Пошлите теперь же к прокурору, он человек праздный и, верно, сидит дома, за него
все делает стряпчий Золотуха, первейший хапуга в мире. Инспектор врачебной управы, он также человек праздный и, верно, дома, если
не поехал куда-нибудь играть в карты, да
еще тут много есть, кто поближе, — Трухачевский, Бегушкин, они
все даром бременят землю!
Но замечательно, что в словах его была
все какая-то нетвердость, как будто бы тут же сказал он сам себе: «Эх, брат, врешь ты, да
еще и сильно!» Он даже
не взглянул на Собакевича и Манилова из боязни встретить что-нибудь на их лицах.
Губернаторша, сказав два-три слова, наконец отошла с дочерью в другой конец залы к другим гостям, а Чичиков
все еще стоял неподвижно на одном и том же месте, как человек, который весело вышел на улицу, с тем чтобы прогуляться, с глазами, расположенными глядеть на
все, и вдруг неподвижно остановился, вспомнив, что он позабыл что-то и уж тогда глупее ничего
не может быть такого человека: вмиг беззаботное выражение слетает с лица его; он силится припомнить, что позабыл он, —
не платок ли? но платок в кармане;
не деньги ли? но деньги тоже в кармане,
все, кажется, при нем, а между тем какой-то неведомый дух шепчет ему в уши, что он позабыл что-то.
— Ах, Анна Григорьевна, пусть бы
еще куры, это бы
еще ничего; слушайте только, что рассказала протопопша: приехала, говорит, к ней помещица Коробочка, перепуганная и бледная как смерть, и рассказывает, и как рассказывает, послушайте только, совершенный роман; вдруг в глухую полночь, когда
все уже спало в доме, раздается в ворота стук, ужаснейший, какой только можно себе представить; кричат: «Отворите, отворите,
не то будут выломаны ворота!» Каково вам это покажется? Каков же после этого прелестник?
— Это, однако ж, странно, — сказала во
всех отношениях приятная дама, — что бы такое могли значить эти мертвые души? Я, признаюсь, тут ровно ничего
не понимаю. Вот уже во второй раз я
все слышу про эти мертвые души; а муж мой
еще говорит, что Ноздрев врет; что-нибудь, верно же, есть.
Во
всех отношениях приятная дама вспомнила, что выкройка для модного платья
еще не находится в ее руках, а просто приятная дама смекнула, что она
еще не успела выведать никаких подробностей насчет открытия, сделанного ее искреннею приятельницею, и потому мир последовал очень скоро.
На Руси же общества низшие очень любят поговорить о сплетнях, бывающих в обществах высших, а потому начали обо
всем этом говорить в таких домишках, где даже в глаза
не видывали и
не знали Чичикова, пошли прибавления и
еще большие пояснения.
Конечно, никак нельзя было предполагать, чтобы тут относилось что-нибудь к Чичикову; однако ж
все, как поразмыслили каждый с своей стороны, как припомнили, что они
еще не знают, кто таков на самом деле есть Чичиков, что он сам весьма неясно отзывался насчет собственного лица, говорил, правда, что потерпел по службе за правду, да ведь
все это как-то неясно, и когда вспомнили при этом, что он даже выразился, будто имел много неприятелей, покушавшихся на жизнь его, то задумались
еще более: стало быть, жизнь его была в опасности, стало быть, его преследовали, стало быть, он ведь сделал же что-нибудь такое… да кто же он в самом деле такой?
Например, затеявши какое-нибудь благотворительное общество для бедных и пожертвовавши значительные суммы, мы тотчас в ознаменование такого похвального поступка задаем обед
всем первым сановникам города, разумеется, на половину
всех пожертвованных сумм; на остальные нанимается тут же для комитета великолепная квартира, с отоплением и сторожами, а затем и остается
всей суммы для бедных пять рублей с полтиною, да и тут в распределении этой суммы
еще не все члены согласны между собою, и всякий сует какую-нибудь свою куму.
Может быть, некоторые читатели назовут
все это невероятным; автор тоже в угоду им готов бы назвать
все это невероятным; но, как на беду,
все именно произошло так, как рассказывается, и тем
еще изумительнее, что город был
не в глуши, а, напротив, недалеко от обеих столиц.
Поди ты сладь с человеком!
не верит в Бога, а верит, что если почешется переносье, то непременно умрет; пропустит мимо создание поэта, ясное как день,
все проникнутое согласием и высокою мудростью простоты, а бросится именно на то, где какой-нибудь удалец напутает, наплетет, изломает, выворотит природу, и ему оно понравится, и он станет кричать: «Вот оно, вот настоящее знание тайн сердца!»
Всю жизнь
не ставит в грош докторов, а кончится тем, что обратится наконец к бабе, которая лечит зашептываньями и заплевками, или,
еще лучше, выдумает сам какой-нибудь декохт из невесть какой дряни, которая, бог знает почему, вообразится ему именно средством против его болезни.
Он отвечал на
все пункты даже
не заикнувшись, объявил, что Чичиков накупил мертвых душ на несколько тысяч и что он сам продал ему, потому что
не видит причины, почему
не продать; на вопрос,
не шпион ли он и
не старается ли что-нибудь разведать, Ноздрев отвечал, что шпион, что
еще в школе, где он с ним вместе учился, его называли фискалом, и что за это товарищи, а в том числе и он, несколько его поизмяли, так что нужно было потом приставить к одним вискам двести сорок пьявок, — то есть он хотел было сказать сорок, но двести сказалось как-то само собою.
Попробовали было заикнуться о Наполеоне, но и сами были
не рады, что попробовали, потому что Ноздрев понес такую околесину, которая
не только
не имела никакого подобия правды, но даже просто ни на что
не имела подобия, так что чиновники, вздохнувши,
все отошли прочь; один только полицеймейстер долго
еще слушал, думая,
не будет ли, по крайней мере, чего-нибудь далее, но наконец и рукой махнул, сказавши: «Черт знает что такое!» И
все согласились в том, что как с быком ни биться, а
все молока от него
не добиться.
А между тем появленье смерти так же было страшно в малом, как страшно оно и в великом человеке: тот, кто
еще не так давно ходил, двигался, играл в вист, подписывал разные бумаги и был так часто виден между чиновников с своими густыми бровями и мигающим глазом, теперь лежал на столе, левый глаз уже
не мигал вовсе, но бровь одна
все еще была приподнята с каким-то вопросительным выражением.
Вставши, он послал тот же час узнать, заложена ли бричка и
все ли готово; но донесли, что бричка
еще была
не заложена и ничего
не было готово.
— Дурак! когда захочу продать, так продам.
Еще пустился в рассужденья! Вот посмотрю я: если ты мне
не приведешь сейчас кузнецов да в два часа
не будет
все готово, так я тебе такую дам потасовку… сам на себе лица
не увидишь! Пошел! ступай!
В продолжение этого времени он имел удовольствие испытать приятные минуты, известные всякому путешественнику, когда в чемодане
все уложено и в комнате валяются только веревочки, бумажки да разный сор, когда человек
не принадлежит ни к дороге, ни к сиденью на месте, видит из окна проходящих плетущихся людей, толкующих об своих гривнах и с каким-то глупым любопытством поднимающих глаза, чтобы, взглянув на него, опять продолжать свою дорогу, что
еще более растравляет нерасположение духа бедного неедущего путешественника.
Самая полнота и средние лета Чичикова много повредят ему: полноты ни в каком случае
не простят герою, и весьма многие дамы, отворотившись, скажут: «Фи, такой гадкий!» Увы!
все это известно автору, и при
всем том он
не может взять в герои добродетельного человека, но… может быть, в сей же самой повести почуются иные,
еще доселе
не бранные струны, предстанет несметное богатство русского духа, пройдет муж, одаренный божескими доблестями, или чудная русская девица, какой
не сыскать нигде в мире, со
всей дивной красотой женской души,
вся из великодушного стремления и самоотвержения.
Говорили они
все как-то сурово, таким голосом, как бы собирались кого прибить; приносили частые жертвы Вакху, показав таким образом, что в славянской природе есть
еще много остатков язычества; приходили даже подчас в присутствие, как говорится, нализавшись, отчего в присутствии было нехорошо и воздух был вовсе
не ароматический.
Но так как
все же он был человек военный, стало быть,
не знал
всех тонкостей гражданских проделок, то чрез несколько времени, посредством правдивой наружности и уменья подделаться ко
всему, втерлись к нему в милость другие чиновники, и генерал скоро очутился в руках
еще больших мошенников, которых он вовсе
не почитал такими; даже был доволен, что выбрал наконец людей как следует, и хвастался
не в шутку тонким уменьем различать способности.
Так что бедный путешественник, переехавший через границу,
все еще в продолжение нескольких минут
не мог опомниться и, отирая пот, выступивший мелкою сыпью по
всему телу, только крестился да приговаривал: «Ну, ну!» Положение его весьма походило на положение школьника, выбежавшего из секретной комнаты, куда начальник призвал его, с тем чтобы дать кое-какое наставление, но вместо того высек совершенно неожиданным образом.
И в ожидании лучшего принужден был даже заняться званием поверенного, званием,
еще не приобретшим у нас гражданства, толкаемым со
всех сторон, плохо уважаемым мелкою приказною тварью и даже самими доверителями, осужденным на пресмыканье в передних, грубости и прочее, но нужда заставила решиться на
все.
Да накупи я
всех этих, которые вымерли, пока
еще не подавали новых ревизских сказок, приобрети их, положим, тысячу, да, положим, опекунский совет даст по двести рублей на душу: вот уж двести тысяч капиталу!
Помещики попроигрывались в карты, закутили и промотались как следует;
все полезло в Петербург служить; имения брошены, управляются как ни попало, подати уплачиваются с каждым годом труднее, так мне с радостью уступит их каждый уже потому только, чтобы
не платить за них подушных денег; может, в другой раз так случится, что с иного и я
еще зашибу за это копейку.
Но мы стали говорить довольно громко, позабыв, что герой наш, спавший во
все время рассказа его повести, уже проснулся и легко может услышать так часто повторяемую свою фамилию. Он же человек обидчивый и недоволен, если о нем изъясняются неуважительно. Читателю сполагоря, рассердится ли на него Чичиков или нет, но что до автора, то он ни в каком случае
не должен ссориться с своим героем:
еще не мало пути и дороги придется им пройти вдвоем рука в руку; две большие части впереди — это
не безделица.
В заключенье
всего, он высморкался в белый батистовый платок так громко, как Андрей Иванович
еще и
не слыхивал.
Животный ли инстинкт это? или слабый крик души, заглушенной тяжелым гнетом подлых страстей,
еще пробивающийся сквозь деревенеющую кору мерзостей,
еще вопиющий: «Брат, спаси!»
Не было четвертого, которому бы тяжелей
всего была погибающая душа его брата.
По причине толщины, он уже
не мог ни в каком случае потонуть и как бы ни кувыркался, желая нырнуть, вода бы его
все выносила наверх; и если бы село к нему на спину
еще двое человек, он бы, как упрямый пузырь, остался с ними на верхушке воды, слегка только под ними покряхтывал да пускал носом и ртом пузыри.
Платон Михалыч Платонов был Ахиллес и Парид [Так в рукописи. Следует: Парис.] вместе: стройное сложение, картинный рост, свежесть —
все было собрано в нем. Приятная усмешка с легким выраженьем иронии как бы
еще усиливала его красоту. Но, несмотря на
все это, было в нем что-то неоживленное и сонное. Страсти, печали и потрясения
не навели морщины на девственное, свежее его лицо, но с тем вместе и
не оживили его.
Еще не появилась весна, а уж зачинаются работы: подвозы и дров, и
всего на время распутицы; подготовка семян; переборка, перемерка по амбарам хлеба и пересушка; установленье новых тягол.
— Да что ж тебе? Ну, и ступай, если захотелось! — сказал хозяин и остановился: громко, по
всей комнате раздалось храпенье Платонова, а вслед за ним Ярб захрапел
еще громче. Уже давно слышался отдаленный стук в чугунные доски. Дело потянуло за полночь. Костанжогло заметил, что в самом деле пора на покой.
Все разбрелись, пожелав спокойного сна друг другу, и
не замедлили им воспользоваться.
Заложить
все накупленные души
еще нельзя было, потому что
не было
еще земель, на которые следовало переселить их.
Думал он также и о том, что надобно торопиться закупать, у кого какие
еще находятся беглецы и мертвецы, ибо помещики друг перед другом спешат закладывать имения и скоро во
всей России может
не остаться и угла,
не заложенного в казну.
Я и в университете был, и слушал лекции по
всем частям, а искусству и порядку жить
не только
не выучился, а
еще как бы больше выучился искусству побольше издерживать деньги на всякие новые утонченности да комфорты, больше познакомился с такими предметами, на которые нужны деньги.
— Как же так вдруг решился?.. — начал было говорить Василий, озадаченный
не на шутку таким решеньем, и чуть было
не прибавил: «И
еще замыслил ехать с человеком, которого видишь в первый раз, который, может быть, и дрянь, и черт знает что!» И, полный недоверия, стал он рассматривать искоса Чичикова и увидел, что он держался необыкновенно прилично, сохраняя
все то же приятное наклоненье головы несколько набок и почтительно-приветное выражение в лице, так что никак нельзя было узнать, какого роду был Чичиков.
Так как вы отправитесь по тем местам, где я
еще не был, так вы узнаете-с на месте
все: как там живут мужички, где побогаче, где терпят нужду и в каком состоянье
все.