Неточные совпадения
— Вы отгадали, это от брата, — сказала она и, пробежав маленький листок, добавила: — все известие заключается вот в чем (она взяла снова письмо и снова его прочитала): «Сестра, я еду к тебе; через неделю
мы увидимся. Приготовь мне мою комнату, я проживу с месяц. Еду
не один, а с Гор…»
—
Не знаю, право,
мы с ним как-то
не сладились.
— Да, он здесь, то есть здесь в городе,
мы вместе приехали, но он остановился в гостинице. Я сам
не думал быть сюда так скоро, но случайные обстоятельства выгнали
нас из Москвы раньше, чем
мы собирались. Ты, однако,
не будешь на меня сердиться, что я этак сюрпризом к тебе нагрянул?
— Ну да, а я, видишь ли, ввиду этой скоропостижности, расчел, что
мы застанем тебя врасплох, и потому
не пригласил Горданова остановиться у
нас.
— Ну, все равно; он
не захотел ни стеснять
нас, ни сам стесняться, да тем и лучше: у него дела с крестьянами… нужно будет принимать разных людей… Неудобно это!
— Вот и пора! чуть стукнет тридцать лет, как
мы уж и считаем, что
мы стареем. Вам ведь, я думаю, лет тридцать пять,
не больше?
— Полно, пожалуйста:
мы об этом никогда
не говорим и
не знаем; а Александрина… такая прекрасная женщина…
— Изволь: я только
не хотел напоминать тебе неприятной истории: этот Подозеров, когда все
мы были на четвертом курсе, был распорядителем в воскресной школе.
— Да куда, странничек, бежать-то? Это очень замысловатая штучка! в поле холодно, в лесу голодно. Нет, милое дитя мое Иосаф Платоныч,
не надо от людей отбиваться, а надо к людям прибиваться. Денежка, мой друг, труд любит, а
мы с тобой себе-то хотя, давай,
не будем лгать:
мы, когда надо было учиться, свистели; когда пора была грош на маленьком месте иметь, сами разными силами начальствовали; а вот лето-то все пропевши к осени-то и жутко становится.
— То-то и есть, но нечего же и головы вешать. С азбуки
нам уже начинать поздно, служба только на кусок хлеба дает, а люди на наших глазах миллионы составляют; и дураков, надо уповать, еще и на наш век хватит. Бабы-то наши вон раньше
нас за ум взялись, и посмотри-ко ты, например, теперь на Бодростину… Та ли это Бодростина, что была Глаша Акатова, которая, в дни нашей глупости, с
нами ради принципа питалась снятым молоком? Нет! это
не та!
— Да и удивляться нечего; а почему? А потому что есть царь в голове. Чего ей
не быть дюшессой? Она всем сумела бы быть. Вот это-то и надо иметь в уме таким людям, как
мы с тобой, которые ворчали, что делать состояние будто бы «противно природе». Кто идет в лес по малину спустя время, тому одно средство: встретил кого с кузовом и отсыпь себе в кузовок.
Мы с тобой, почтенный коллега, сбившись с толку в столицах, приехали сюда дела свои пристраивать, а
не нервничать, и ты, пожалуйста, здесь все свои замашки брось и
не хандри, и тоже
не поучай, а понимаешь… соглашайся.
— Господа! — воскликнула она, направляя свое слово как будто исключительно к Форову и к своему мужу, — что же вы
нас оставили? Позвольте заметить, что
нам это нимало
не нравится.
— Закон!.. Вы правы, ваше превосходительство, закон
не предусматривает, но и в Англии
не отменен закон, дозволяющий мужу продать неверную жену, а у
нас зато есть учреждения, которые всегда доставляли защиту женщине,
не стесняясь законом.
— Ну, делать нечего, прощайте, господа, — повторил Висленев, — но я во всяком случае надеюсь, что
мы будем часто видеться. А как вам, Филетер Иванович, показался мой приятель Горданов?
Не правда ли, умница?
— Пока вы его провожали,
мы на его счет по нашей провинциальной привычке уже немножко посплетничали, — сказала почти на пороге генеральша. — Знаете, ваш друг, — если только он друг ваш, — привел
нас всех к соглашению между тем как, все
мы чувствуем, что с ним
мы вовсе
не согласны.
— Как же, Ларушка. По крайней мере у
нас в Петербурге все стало черт знает как дорого. Ты напрасно
не обратишь на это внимания.
— Нет, я прошу тебя, Жозеф, этого
не делать! Во-первых, Синтянины небогаты, а во-вторых, у
нас квартиры втрое и
не вздорожали, в-третьих же, я дорожу Синтяниными, как хорошими постояльцами, и дружна с Alexandrine.
—
Не понимаешь? Полно, пожалуйста, притворяться!
Нам, брат, Питер-то уже глаза повытер,
мы всюду смотрим и всякую штуку замечаем. Ты зачем Подозерову полчаса целых искала в супе печенку?
— Да, милый друг,
мы с ней в родстве, но
не в согласии, — проговорил, уходя, брат. — Прощай, Ларушка.
Мы лезем на места,
не пренебрегаем властью, хлопочем о деньгах и полагаем, что когда заберем в руки и деньги, и власть, тогда сделаем и „общее дело“… но ведь это все вздор, все это лукавство, никак
не более, на самом же деле теперь о себе хлопочет каждый…
— Да; объясняться, — это давняя мужская специальность, но она уже
нам надоела. В чем ты можешь объясниться? В чем ты мне
не ясен? Я знаю все, что говорится в ваших объяснениях. Ваш мудрый пол довольно глуп: вы очень любите разнообразие; но сами все до утомительности однообразны.
Не говорите, что
мы разбойники и воры,
мы ее совсем
не украли, а поводили, поводили, да и назад привели».
— Да, я нервна, и если у тебя есть стакан шампанского, то я охотно бы его выпила.
Не будем ли
мы спокойнее говорить за вином?
— Ну да; я знаю. Это по-здешнему считается хорошо. Экипаж, лошадей, прислугу… все это чтоб было… Необходимо, чтобы твое положение било на эффект, понимаешь ты: это мне нужно! План мой таков, что… общего плана нет. В общем плане только одно: что
мы оба с тобой хотим быть богаты.
Не правда ли?
— А пусть он раз придет, и тогда он больше
не будет меня чуждаться. Только уже вы, Павел, пожалуйста,
не ведите регистра моим прегрешениям, —
нам теперь совсем
не до этого вздора… Висленев будет наш козел, на которого
мы сложим наши грехи.
Видеться
мы с тобой и
не будем, пока приедет мой муж: рисковать из-за свиданий непростительно.
— Да, я это заметил: она ему печеночку из супа выбирала; но
не знаю я, что он у вас здесь значит, а у
нас в университете его
не любили и преблагополучно сорвали ему головенку.
— Но все равно, — отвечала, подумав минуту, Лариса. — Тебе видеться с ней ведь неизбежно, потому что, если она еще неделю
не переедет в деревню, то, верно, сама ко мне заедет, а Михайло Андреевич такой нецеремонливый, что, может, даже и нарочно завернет к
нам. Тогда, встретясь с ним здесь или у Синтяниных, ты должен будешь отдать визит, и в барышах будет только то, что старик выйдет любезнее тебя.
— Я
не могу себе простить, что я вчера ее оставляла одну. Я думала, что она спит днем, а она
не спала, ходила пред вечером к отцу, пока
мы сидели в саду, и ночью… представь ты… опять было то, что тогда…
— А ты знаешь, Катя, — молвила она, — что порочных детей более жаль, чем тех, которые
нас не огорчают.
— А
не пора ли
нам с тобой, друже Филетер, и в ход, — прервал отец Евангел.
—
Нас — нет, потому что
мы каждый с своей точки зрения жизнью
не дорожим, а вот вы-то, пожалуй, лучше останьтесь.
— Ну да, рассказывай, придешь ты, как же! Нет уж, брат, надо было ко мне сюда
не садиться, а уж как сел, так привезу, куда захочу. У
нас на Руси на то и пословица есть: «на чьем возу едешь, того и песенку пой».
— Игра начинается большая и опасная! — носилось в ее голове. — Рискованнее и смелее я еще
не задумывала ничего, и я выиграю… Я должна выиграть ставку, потому что ходы мои рассчитаны верно, и рука, мне повинующаяся, неотразима, но… Горданов хитер, и с ним нужна вся осторожность, чтоб он ранее времени
не узнал, что он будет работать
не для себя. Впрочем, я готова встретить все, и
нам пора окончить с Павлом Николаевичем наши счеты!
Теперь
мы должны покинуть здесь под бурей всех наших провинциальных знакомых и их заезжих гостей я перенестись с тучного и теплого чернозема к холодным финским берегам, где заложен и выстроен на костях и сваях город, из которого в последние годы, доколе
не совершился круг, шли и думали вечно идти самые разнообразные новаторы.
Путь
не тяжел, — срок
не долог, и
мы откочевываем в Петербург.
Базаровцы ему приходились
не по обычаю:
мы выше сказали, что базаровцы казались ему непрактичными, но сила вещей брала свое, надо было примыкать к этой силе, и Горданов числился в студенческой партии, которою руководил бурнопламенный, суетливый и суетный Висленев.
— Да-а-с, сумасшедший, а вы что же меня допрашиваете!
Мы ведь здесь с вами двое с глаза на глаз, без свидетелей, так вы немного с меня возьмете, если я вам скажу, что я этому
не верю и что верить здесь нечему, потому что пятьдесят тысяч были, они действительно украдены, и они в руках Кишенского, и из них уже вышло
не пятьдесят тысяч, а сто пятьдесят, и что же вы, наконец, из всего этого возьмете?
— Далее, — отвечал Горданов, весь находясь в каком-то тумане, — далее…
мы будем сила, я поведу вам ваши дела
не так, как Кишенский ведет дела Фигуриной…
— Да, это прескверно, что
нам нечем клясться, но я вас
не обману, я вам дам за себя двойные, тройные обязательства, наконец… черт меня возьми, если вы хотите, я женюсь на вас… А! Что вы? Я это взаправду… Хотите, я женюсь на вас, Ванскок? Хотите?
— У
нас не будет, Ванскок, никаких ребятишек, решительно никаких
не будет, я вам даю слово, что у
нас не будет ребятишек. Хотите, я вам дам это на бумаге?
— Свежие раны… Зачем шевелить свежие раны? Подозеров всегда был против
нас, а эти были наши и
не отлагались… это свежая рана!
— А, вы об этом? Все это вздор. Итак, будет дана субсидия, и
мы все это повернем в пользу общего дела, и потому вредить этому
не надо.
— Это
мы увидим. Я вам
не стану нахваливать мой план, как цыган лошадь: мой верный план в этом
не нуждается, и я
не к тому иду теперь. Кроме того, что вы о нем знаете из этих слов, я до времени
не открою вам ничего и уже, разумеется,
не попрошу у вас под мои соображения ни денег, ни кредита, ни поручительства.
— Хорошо! Так откровенно говоря,
мы пойдем очень скоро. Вы сами
не можете жениться на дорогой вам женщине, потому что вы женаты.
— Да дело это нельзя делать шах-мат: дворянинишку с ветра взять неудобно; брак у
нас предоставляет мужу известные права, которые хотя и
не то, что права мужа во Франции, Англии или в Америке, но и во всяком случае все-таки еще довольно широки и могут стеснять женщину, если ее муж
не дурак.
— О такой цифре, признаюсь, у
нас еще
не думано.
— Послушайте, Горданов, да
не смешно ли это, что
мы с вами серьезно торгуемся на такую куплю?
— Когда наступит время расчета, — продолжал Горданов, — я у вас наличных денег
не потребую; а вы, почтенный Тихон Ларионович, дадите мне только записку, что мною у вас куплены такие-то и такие-то бумаги, на сумму девяти тысяч рублей, и сделайте меня негласным компанионом по вашей ссудной кассе, на соответственную моему капиталу часть, и затем
мы станем работать сообща.