Неточные совпадения
У
нас, мои любезные читатели,
не во гнев будь сказано (вы, может быть, и рассердитесь, что пасичник говорит вам запросто, как будто какому-нибудь свату своему или куму), — у
нас, на хуторах, водится издавна: как только окончатся работы в поле, мужик залезет отдыхать на всю зиму на печь и наш брат припрячет своих пчел в темный погреб, когда ни журавлей на небе, ни груш на дереве
не увидите более, — тогда, только вечер, уже наверно где-нибудь в конце улицы брезжит огонек, смех и песни слышатся издалеча, бренчит балалайка, а подчас и скрипка, говор, шум…
На балы если вы едете, то именно для того, чтобы повертеть ногами и позевать в руку; а у
нас соберется в одну хату толпа девушек совсем
не для балу, с веретеном, с гребнями; и сначала будто и делом займутся: веретена шумят, льются песни, и каждая
не подымет и глаз в сторону; но только нагрянут в хату парубки с скрыпачом — подымется крик, затеется шаль, пойдут танцы и заведутся такие штуки, что и рассказать нельзя.
Но у
нас,
не извольте гневаться, такой обычай: как дадут кому люди какое прозвище, то и во веки веков останется оно.
От сапог его, у
нас никто
не скажет на целом хуторе, чтобы слышен был запах дегтя; но всякому известно, что он чистил их самым лучшим смальцем, какого, думаю, с радостью иной мужик положил бы себе в кашу.
— Ну, так: ему если пьяница да бродяга, так и его масти. Бьюсь об заклад, если это
не тот самый сорванец, который увязался за
нами на мосту. Жаль, что до сих пор он
не попадется мне: я бы дала ему знать.
— Э! чем же он сорванец! Ах ты, безмозглая башка! слышишь! чем же он сорванец! Куда же ты запрятал дурацкие глаза свои, когда проезжали
мы мельницы; ему хоть бы тут же, перед его запачканным в табачище носом, нанесли жинке его бесчестье, ему бы и нуждочки
не было.
— Нет, это
не по-моему: я держу свое слово; что раз сделал, тому и навеки быть. А вот у хрыча Черевика нет совести, видно, и на полшеляга: сказал, да и назад… Ну, его и винить нечего, он пень, да и полно. Все это штуки старой ведьмы, которую
мы сегодня с хлопцами на мосту ругнули на все бока! Эх, если бы я был царем или паном великим, я бы первый перевешал всех тех дурней, которые позволяют себя седлать бабам…
— Я тут же ставлю новую шапку, если бабам
не вздумалось посмеяться над
нами.
Да чуть ли еще, как вспомнил я теперь,
не в понедельник
мы выехали.
— За что же это, кум, на
нас напасть такая? Тебе еще ничего; тебя винят, по крайней мере, за то, что у другого украл; но за что мне, несчастливцу, недобрый поклеп такой: будто у самого себя стянул кобылу? Видно,
нам, кум, на роду уже написано
не иметь счастья!
Не так ли и радость, прекрасная и непостоянная гостья, улетает от
нас, и напрасно одинокий звук думает выразить веселье? В собственном эхе слышит уже он грусть и пустыню и дико внемлет ему.
Не так ли резвые други бурной и вольной юности, поодиночке, один за другим, теряются по свету и оставляют, наконец, одного старинного брата их? Скучно оставленному! И тяжело и грустно становится сердцу, и нечем помочь ему.
Раз один из тех господ —
нам, простым людям, мудрено и назвать их — писаки они
не писаки, а вот то самое, что барышники на наших ярмарках.
Веретено жужжало; а
мы все, дети, собравшись в кучку, слушали деда,
не слезавшего от старости более пяти лет с своей печки.
Полтора Кожуха [Полтора Кожуха — украинский гетман в 1638–1642 годах.] и Сагайдачного [Сагайдачный — украинский гетман; в 1616–1621 годах возглавлял походы запорожских казаков против турок.]
не занимали
нас так, как рассказы про какое-нибудь старинное чудное дело, от которых всегда дрожь проходила по телу и волосы ерошились на голове.
Староста церкви говорил, правда, что они на другой же год померли от чумы; но тетка моего деда знать этого
не хотела и всеми силами старалась наделить его родней, хотя бедному Петру было в ней столько нужды, сколько
нам в прошлогоднем снеге.
Ты боишься, верно, чтобы
нас кто
не увидел, или
не хочешь, может быть, показать белое личико на холод!
Но если бы и показался кто, я прикрою тебя свиткою, обмотаю своим поясом, закрою руками тебя — и никто
нас не увидит.
— Знаешь ли, что я думаю? — прервала девушка, задумчиво уставив в него свои очи. — Мне все что-то будто на ухо шепчет, что вперед
нам не видаться так часто. Недобрые у вас люди: девушки все глядят так завистливо, а парубки… Я примечаю даже, что мать моя с недавней поры стала суровее приглядывать за мною. Признаюсь, мне веселее у чужих было.
Не правда ли, ведь это ангелы Божии поотворяли окошечки своих светлых домиков на небе и глядят на
нас?
Ни один дуб у
нас не достанет до неба.
На селе поговаривают, будто она совсем ему
не родственница; но
мы уже видели, что у головы много недоброжелателей, которые рады распускать всякую клевету.
Но
мы почти все уже рассказали, что нужно, о голове; а пьяный Каленик
не добрался еще и до половины дороги и долго еще угощал голову всеми отборными словами, какие могли только вспасть на лениво и несвязно поворачивавшийся язык его.
— Нет, хлопцы, нет,
не хочу! Что за разгулье такое! Как вам
не надоест повесничать? И без того уже прослыли
мы бог знает какими буянами. Ложитесь лучше спать! — Так говорил Левко разгульным товарищам своим, подговаривавшим его на новые проказы. — Прощайте, братцы! покойная вам ночь! — и быстрыми шагами шел от них по улице.
— Да, голову. Что он, в самом деле, задумал! Он управляется у
нас, как будто гетьман какой. Мало того что помыкает, как своими холопьями, еще и подъезжает к дивчатам нашим. Ведь, я думаю, на всем селе нет смазливой девки, за которою бы
не волочился голова.
— Что ж
мы, ребята, за холопья? Разве
мы не такого роду, как и он?
Мы, слава богу, вольные козаки! Покажем ему, хлопцы, что
мы вольные козаки!
Самый главный, однако ж,
не увернулся от
нас.
—
Не пора ли
нам всех этих повес прошколить хорошенько и заставить их заниматься делом?
— Чур меня, сатана! — продолжал писарь, приложась губами к скважине в дверях. — Если
не пошевелишься с места,
мы отворим дверь.
— Помилуй, пан голова! — закричали некоторые, кланяясь в ноги. — Увидел бы ты, какие хари: убей бог
нас, и родились и крестились —
не видали таких мерзких рож. Долго ли до греха, пан голова, перепугают доброго человека так, что после ни одна баба
не возьмется вылить переполоху.
— Ладно! — провизжала одна из ведьм, которую дед почел за старшую над всеми потому, что личина у ней была чуть ли
не красивее всех. — Шапку отдадим тебе, только
не прежде, пока сыграешь с
нами три раза в дурня!
После того, как рассорился со всеми, он и
не заглядывал к
нам.
Разговорились все (опять нужно вам заметить, что у
нас никогда о пустяках
не бывает разговора.
Не нужно
нам таких гостей!
— Так ты, кум, еще
не был у дьяка в новой хате? — говорил козак Чуб, выходя из дверей своей избы, сухощавому, высокому, в коротком тулупе, мужику с обросшею бородою, показывавшею, что уже более двух недель
не прикасался к ней обломок косы, которым обыкновенно мужики бреют свою бороду за неимением бритвы. — Там теперь будет добрая попойка! — продолжал Чуб, осклабив при этом свое лицо. — Как бы только
нам не опоздать.
Мороз увеличился, и вверху так сделалось холодно, что черт перепрыгивал с одного копытца на другое и дул себе в кулак, желая сколько-нибудь отогреть мерзнувшие руки.
Не мудрено, однако ж, и смерзнуть тому, кто толкался от утра до утра в аду, где, как известно,
не так холодно, как у
нас зимою, и где, надевши колпак и ставши перед очагом, будто в самом деле кухмистр, поджаривал он грешников с таким удовольствием, с каким обыкновенно баба жарит на рождество колбасу.
— Стой, кум!
мы, кажется,
не туда идем, — сказал, немного отошедши, Чуб, — я
не вижу ни одной хаты. Эх, какая метель! Свороти-ка ты, кум, немного в сторону,
не найдешь ли дороги; а я тем временем поищу здесь. Дернет же нечистая сила потаскаться по такой вьюге!
Не забудь закричать, когда найдешь дорогу. Эк, какую кучу снега напустил в очи сатана!
Время теперь такое, что
нас никто
не застанет.
— Прощайте, братцы! — кричал в ответ кузнец. — Даст Бог, увидимся на том свете; а на этом уже
не гулять
нам вместе. Прощайте,
не поминайте лихом! Скажите отцу Кондрату, чтобы сотворил панихиду по моей грешной душе. Свечей к иконам чудотворца и Божией Матери, грешен,
не обмалевал за мирскими делами. Все добро, какое найдется в моей скрыне, на церковь! Прощайте!
— Но
мы не поднимем их! — закричала вся толпа вдруг, силясь сдвинуть мешки.
— Оно бы и я так думал, чтобы в шинок; но ведь проклятая жидовка
не поверит, подумает еще, что где-нибудь украли; к тому же я только что из шинка. —
Мы отнесем его в мою хату.
Нам никто
не помешает: жинки нет дома.
— Слава богу,
мы не совсем еще без ума, — сказал кум, — черт ли бы принес меня туда, где она. Она, думаю, протаскается с бабами до света.
— Тебе какое дело? — сказал ткач, —
мы наколядовали, а
не ты.
Девушки немного удивились,
не найдя одного мешка. «Нечего делать, будет с
нас и этого», — лепетала Оксана. Все принялись за мешок и взвалили его на санки.
— Тебя? — произнес запорожец с таким видом, с каким говорит дядька четырехлетнему своему воспитаннику, просящему посадить его на настоящую, на большую лошадь. — Что ты будешь там делать? Нет,
не можно. — При этом на лице его выразилась значительная мина. —
Мы, брат, будем с царицей толковать про свое.
«Боже ты мой, какой свет! — думал про себя кузнец. — У
нас днем
не бывает так светло».
— Та спасиби, мамо!Провиянт дают хороший, хотя бараны здешние совсем
не то, что у
нас на Запорожье, — почему ж
не жить как-нибудь?..
—
Мы не чернецы, — продолжал запорожец, — а люди грешные. Падки, как и все честное христианство, до скоромного. Есть у
нас не мало таких, которые имеют жен, только
не живут с ними на Сечи. Есть такие, что имеют жен в Польше; есть такие, что имеют жен в Украине; есть такие, что имеют жен и в Турещине.
— Молчи, баба! — с сердцем сказал Данило. — С вами кто свяжется, сам станет бабой. Хлопец, дай мне огня в люльку! — Тут оборотился он к одному из гребцов, который, выколотивши из своей люльки горячую золу, стал перекладывать ее в люльку своего пана. — Пугает меня колдуном! — продолжал пан Данило. — Козак, слава богу, ни чертей, ни ксендзов
не боится. Много было бы проку, если бы
мы стали слушаться жен.
Не так ли, хлопцы? наша жена — люлька да острая сабля!
Слушай, Катерина, мне кажется, что отец твой
не хочет жить в ладу с
нами.
— Про эти дела, тесть,
не ее, а меня спрашивать!
Не жена, а муж отвечает. У
нас уже так водится,
не погневайся! — говорил Данило,
не оставляя своего дела. — Может, в иных неверных землях этого
не бывает — я
не знаю.
Неточные совпадения
Он весел был. Чрез две недели // Назначен был счастливый срок. // И тайна брачныя постели // И сладостной любви венок // Его восторгов ожидали. // Гимена хлопоты, печали, // Зевоты хладная чреда // Ему
не снились никогда. // Меж тем как
мы, враги Гимена, // В домашней жизни зрим один // Ряд утомительных картин, // Роман во вкусе Лафонтена… // Мой бедный Ленский, сердцем он // Для оной жизни был рожден.
Пришла, рассыпалась; клоками // Повисла на суках дубов; // Легла волнистыми коврами // Среди полей, вокруг холмов; // Брега с недвижною рекою // Сравняла пухлой пеленою; // Блеснул мороз. И рады
мы // Проказам матушки зимы. //
Не радо ей лишь сердце Тани. // Нейдет она зиму встречать, // Морозной пылью подышать // И первым снегом с кровли бани // Умыть лицо, плеча и грудь: // Татьяне страшен зимний путь.
Кокетка судит хладнокровно, // Татьяна любит
не шутя // И предается безусловно // Любви, как милое дитя. //
Не говорит она: отложим — // Любви
мы цену тем умножим, // Вернее в сети заведем; // Сперва тщеславие кольнем // Надеждой, там недоуменьем // Измучим сердце, а потом // Ревнивым оживим огнем; // А то, скучая наслажденьем, // Невольник хитрый из оков // Всечасно вырваться готов.
Чем меньше женщину
мы любим, // Тем легче нравимся
мы ей // И тем ее вернее губим // Средь обольстительных сетей. // Разврат, бывало, хладнокровный // Наукой славился любовной, // Сам о себе везде трубя // И наслаждаясь
не любя. // Но эта важная забава // Достойна старых обезьян // Хваленых дедовских времян: // Ловласов обветшала слава // Со славой красных каблуков // И величавых париков.
А тот… но после всё расскажем, //
Не правда ль? Всей ее родне //
Мы Таню завтра же покажем. // Жаль, разъезжать нет мочи мне: // Едва, едва таскаю ноги. // Но вы замучены с дороги; // Пойдемте вместе отдохнуть… // Ох, силы нет… устала грудь… // Мне тяжела теперь и радость, //
Не только грусть… душа моя, // Уж никуда
не годна я… // Под старость жизнь такая гадость…» // И тут, совсем утомлена, // В слезах раскашлялась она.