Неточные совпадения
Но ведь пока она была у
нас в доме, я
не позволял себе ничего.
— Я помню про детей и поэтому всё в мире сделала бы, чтобы спасти их; но я сама
не знаю, чем я спасу их: тем ли, что увезу от отца, или тем, что оставлю с развратным отцом, — да, с развратным отцом… Ну, скажите, после того… что было, разве возможно
нам жить вместе? Разве это возможно? Скажите же, разве это возможно? — повторяла она, возвышая голос. — После того как мой муж, отец моих детей, входит в любовную связь с гувернанткой своих детей…
—
Мы таки добились сведения из Пензенского губернского правления. Вот,
не угодно ли…
— Ну, хорошо, хорошо. Погоди еще, и ты придешь к этому. Хорошо, как у тебя три тысячи десятин в Каразинском уезде, да такие мускулы, да свежесть, как у двенадцатилетней девочки, — а придешь и ты к
нам. Да, так о том, что ты спрашивал: перемены нет, но жаль, что ты так давно
не был.
— Этот вопрос
мы не имеем еще права решать…
—
Не имеем данных, — подтвердил профессор и продолжал свои доводы. — Нет, — говорил он, — я указываю на то, что если, как прямо говорит Припасов, ощущение и имеет своим основанием впечатление, то
мы должны строго различать эти два понятия.
— Давно
не бывали у
нас, сударь, — говорил катальщик, поддерживая ногу и навинчивая каблук. — После вас никого из господ мастеров нету. Хорошо ли так будет? — говорил он, натягивая ремень.
—
Не могу, — отвечал Левин. — Ты постарайся, войди в в меня, стань на точку зрения деревенского жителя.
Мы в деревне стараемся привести свои руки в такое положение, чтоб удобно было ими работать; для этого обстригаем ногти, засучиваем иногда рукава. А тут люди нарочно отпускают ногти, насколько они могут держаться, и прицепляют в виде запонок блюдечки, чтоб уж ничего нельзя было делать руками.
— Может быть. Но всё-таки мне дико, так же, как мне дико теперь то, что
мы, деревенские жители, стараемся поскорее наесться, чтобы быть в состоянии делать свое дело, а
мы с тобой стараемся как можно дольше
не наесться и для этого едим устрицы….
— Но ты
не ошибаешься? Ты знаешь, о чем
мы говорим? — проговорил Левин, впиваясь глазами в своего собеседника. — Ты думаешь, что это возможно?
— Нет, ты постой, постой, — сказал он. — Ты пойми, что это для меня вопрос жизни и смерти. Я никогда ни с кем
не говорил об этом. И ни с кем я
не могу говорить об этом, как с тобою. Ведь вот
мы с тобой по всему чужие: другие вкусы, взгляды, всё; но я знаю, что ты меня любишь и понимаешь, и от этого я тебя ужасно люблю. Но, ради Бога, будь вполне откровенен.
Ужасно то, что
мы — старые, уже с прошедшим…
не любви, а грехов… вдруг сближаемся с существом чистым, невинным; это отвратительно, и поэтому нельзя
не чувствовать себя недостойным.
— Константин Дмитрич, — сказала она ему, — растолкуйте мне, пожалуйста, что такое значит, — вы всё это знаете, — у
нас в Калужской деревне все мужики и все бабы всё пропили, что у них было, и теперь ничего
нам не платят. Что это значит? Вы так хвалите всегда мужиков.
— Мое мнение только то, — отвечал Левин, — что эти вертящиеся столы доказывают, что так называемое образованное общество
не выше мужиков. Они верят в глаз, и в порчу, и в привороты, а
мы….
— Вы совсем
не допускаете возможности: — спросил он. — Почему же?
Мы допускаем существование электричества, которого
мы не знаем; почему же
не может быть новая сила, еще
нам неизвестная, которая….
— Да, но спириты говорят: теперь
мы не знаем, что это за сила, но сила есть, и вот при каких условиях она действует. А ученые пускай раскроют, в чем состоит эта сила. Нет, я
не вижу, почему это
не может быть новая сила, если она….
— Знаю я, что если тебя слушать, перебила княгиня, — то
мы никогда
не отдадим дочь замуж. Если так, то надо в деревню уехать.
— Я
не думаю, а знаю; на это глаза есть у
нас, а
не у баб. Я вижу человека, который имеет намерения серьезные, это Левин; и вижу перепела, как этот щелкопер, которому только повеселиться.
«То и прелестно, — думал он, возвращаясь от Щербацких и вынося от них, как и всегда, приятное чувство чистоты и свежести, происходившее отчасти и оттого, что он
не курил целый вечер, и вместе новое чувство умиления пред ее к себе любовью, — то и прелестно, что ничего
не сказано ни мной, ни ею, но
мы так понимали друг друга в этом невидимом разговоре взглядов и интонаций, что нынче яснее, чем когда-нибудь, она сказала мне, что любит.
—
Не правда ли, очень мила? — сказала графиня про Каренину. — Ее муж со мною посадил, и я очень рада была. Всю дорогу
мы с ней проговорили. Ну, а ты, говорят… vous filez le parfait amour. Tant mieux, mon cher, tant mieux. [у тебя всё еще тянется идеальная любовь. Тем лучше, мой милый, тем лучше.]
— Да, я его знаю. Я
не могла без жалости смотреть на него.
Мы его обе знаем. Он добр, но он горд, а теперь так унижен. Главное, что меня тронуло… — (и тут Анна угадала главное, что могло тронуть Долли) — его мучают две вещи: то, что ему стыдно детей, и то, что он, любя тебя… да, да, любя больше всего на свете, — поспешно перебила она хотевшую возражать Долли, — сделал тебе больно, убил тебя. «Нет, нет, она
не простит», всё говорит он.
— Долли, постой, душенька. Я видела Стиву, когда он был влюблен в тебя. Я помню это время, когда он приезжал ко мне и плакал, говоря о тебе, и какая поэзия и высота была ты для него, и я знаю, что чем больше он с тобой жил, тем выше ты для него становилась. Ведь
мы смеялись бывало над ним, что он к каждому слову прибавлял: «Долли удивительная женщина». Ты для него божество всегда была и осталась, а это увлечение
не души его…
Кити покраснела. Она думала, что она одна поняла, зачем он приезжал и отчего
не вошел. «Он был у
нас, — думала она, — и
не застал и подумал, я здесь; но
не вошел, оттого что думал — поздно, и Анна здесь».
— С кем
мы не знакомы?
Мы с женой как белые волки,
нас все знают, — отвечал Корсунский. — Тур вальса, Анна Аркадьевна.
Николай Левин продолжал говорить: — Ты знаешь, что капитал давит работника, — работники у
нас, мужики, несут всю тягость труда и поставлены так, что сколько бы они ни трудились, они
не могут выйти из своего скотского положения.
— Да ты думаешь, она ничего
не понимает? — сказал Николай. — Она всё это понимает лучше всех
нас. Правда, что есть в ней что-то хорошее, милое?
Все эти следы его жизни как будто охватили его и говорили ему: «нет, ты
не уйдешь от
нас и
не будешь другим, а будешь такой же, каков был: с сомнениями, вечным недовольством собой, напрасными попытками исправления и падениями и вечным ожиданием счастья, которое
не далось и невозможно тебе».
— А!
Мы знакомы, кажется, — равнодушно сказал Алексей Александрович, подавая руку. — Туда ехала с матерью, а назад с сыном, — сказал он, отчетливо выговаривая, как рублем даря каждым словом. — Вы, верно, из отпуска? — сказал он и,
не дожидаясь ответа, обратился к жене своим шуточным тоном: — что ж, много слез было пролито в Москве при разлуке?
— Да, всё это кончилось, но всё это и было
не так важно, как
мы думали, — отвечала Анна. — Вообще моя belle soeur слишком решительна.
— Нет,
не испорчу! Ну, а ваша жена? — сказала вдруг баронесса, перебивая разговор Вронского с товарищем. —
Мы здесь женили вас. Привезли вашу жену?
— Определить, как вы знаете, начало туберкулезного процесса
мы не можем; до появления каверн нет ничего определенного. Но подозревать
мы можем. И указание есть: дурное питание, нервное возбуждение и пр. Вопрос стоит так: при подозрении туберкулезного процесса что нужно сделать, чтобы поддержать питание?
— Я враг поездок за границу. И изволите видеть: если есть начало туберкулезного процесса, чего
мы знать
не можем, то поездка за границу
не поможет. Необходимо такое средство, которое бы поддерживало питание и
не вредило.
— Maman, отчего же папа
не поехать с
нами? — сказала Кити. — И ему веселее и
нам.
— Полно, Кити. Неужели ты думаешь, что я могу
не знать? Я всё знаю. И поверь мне, это так ничтожно…
Мы все прошли через это.
— Расскажите
нам что-нибудь забавное, но
не злое, — сказала жена посланника, великая мастерица изящного разговора, называемого по-английски small-talk обращаясь к дипломату, тоже
не знавшему, что теперь начать.
— Были, ma chère. Они
нас звали с мужем обедать, и мне сказывали, что соус на этом обеде стоил тысячу рублей, — громко говорила княгиня Мягкая, чувствуя, что все ее слушают, — и очень гадкий соус, что-то зеленое. Надо было их позвать, и я сделала соус на восемьдесят пять копеек, и все были очень довольны. Я
не могу делать тысячерублевых соусов.
— Решительно вы
не хотите чаю? Вы бы перешли к
нам.
— И мне то же говорит муж, но я
не верю, — сказала княгиня Мягкая. — Если бы мужья наши
не говорили,
мы бы видели то, что есть, а Алексей Александрович, по моему, просто глуп. Я шопотом говорю это…
Не правда ли, как всё ясно делается? Прежде, когда мне велели находить его умным, я всё искала и находила, что я сама глупа,
не видя его ума; а как только я сказала: он глуп, но шопотом, — всё так ясно стало,
не правда ли?
— Если за
нами никто
не ходит как тень, то это
не доказывает, что
мы имеем право осуждать.
— Жалко, что
мы не слыхали, — сказала хозяйка, взглядывая на входную дверь. — А, вот и вы наконец! — обратилась она с улыбкой к входившему Вронскому.
— Друзьями
мы не будем, вы это сами знаете. А будем ли
мы счастливейшими или несчастнейшими из людей, — это в вашей власти.
— Входить во все подробности твоих чувств я
не имею права и вообще считаю это бесполезным и даже вредным, — начал Алексей Александрович. — Копаясь в своей душе,
мы часто выкапываем такое, что там лежало бы незаметно. Твои чувства — это дело твоей совести; но я обязан пред тобою, пред собой и пред Богом указать тебе твои обязанности. Жизнь наша связана, и связана
не людьми, а Богом. Разорвать эту связь может только преступление, и преступление этого рода влечет за собой тяжелую кару.
— Да вот посмотрите на лето. Отличится. Вы гляньте-ка, где я сеял прошлую весну. Как рассадил! Ведь я, Константин Дмитрич, кажется, вот как отцу родному стараюсь. Я и сам
не люблю дурно делать и другим
не велю. Хозяину хорошо, и
нам хорошо. Как глянешь вон, — сказал Василий, указывая на поле, — сердце радуется.
— Да уж такая весна, старики
не запомнят. Я вот дома был, там у
нас старик тоже пшеницы три осминника посеял. Так сказывает, ото ржей
не отличишь.
— Ах, эти мне сельские хозяева! — шутливо сказал Степан Аркадьич. — Этот ваш тон презрения к нашему брату городским!… А как дело сделать, так
мы лучше всегда сделаем. Поверь, что я всё расчел, — сказал он, — и лес очень выгодно продан, так что я боюсь, как бы тот
не отказался даже. Ведь это
не обидной лес, — сказал Степан Аркадьич, желая словом обидной совсем убедить Левина в несправедливости его сомнений, — а дровяной больше. И станет
не больше тридцати сажен на десятину, а он дал мне по двести рублей.
—
Мы за деньгами
не постоим. Повидаться, переговорить приехал.
— Помилуйте, по нынешнему времю воровать положительно невозможно. Всё окончательно по нынешнему времю гласное судопроизводство, всё нынче благородно; а
не то что воровать.
Мы говорили по чести. Дорого кладут зa лec, расчетов
не сведешь. Прошу уступить хоть малость.
Теперь мужики около
нас скупают земли, — мне
не обидно.
Мы аристократы, а
не те, которые могут существовать только подачками от сильных мира сего и кого купить можно за двугривенный.
— Да нет, нисколько, и
не за что. Я рад, что
мы объяснились. А знаешь, утренняя тяга бывает хороша.
Не поехать ли? Я бы так и
не спал, а прямо с тяги на станцию.