Неточные совпадения
— Да что
же ты это на меня, значит, сердишься за то, что женился нехорошо,
или за то, что много должен?
— И ваш отец Евангел совершенно прав, — опять согласился Горданов. — Если возьмем этот вопрос серьезно и обратимся к истории, к летописям преступлений
или к биографиям великих людей и друзей человечества, везде и повсюду увидим одно бесконечное ползанье и круженье по зодиакальному кругу: все те
же овны, тельцы, раки, львы, девы, скорпионы, козероги и рыбы, с маленькими отменами на всякий случай, и только. Ново лишь то, что хорошо забыто.
— Выйдя замуж за Михаила Андреевича, — продолжала Бодростина, — я надеялась на первых
же порах, через год
или два, быть чем-нибудь обеспеченною настолько, чтобы покончить мою муку, уехать куда-нибудь и жить, как я хочу… и я во всем этом непременно бы успела, но я еще была глупа и, несмотря на все проделанные со мною штуки, верила в любовь… хотела жить не для себя… я тогда еще слишком интересовалась тобой… я искала тебя везде и повсюду: мой муж с первого
же дня нашей свадьбы был в положении молодого козла, у которого чешется лоб, и лоб у него чесался недаром: я тебя отыскала.
— Что
же вы молчите? Не хотели бы вы, например, чтобы вас лучше звали Дуней
или Сашей?
— Ну, однако
же, покорно вас благодарю. Я вовсе не желаю испытывать, понравился я ей
или не понравился; а вы лучше проведите меня до саду.
— Что
же эта Алина — вдова
или девушка?
— А Федорихе что
же сказать; нужны вам пятнадцать тысяч
или не нужны?
— Да, но она все-таки может не понравиться,
или круп недостаточно жирен,
или шея толста, а я то
же самое количество жира да хотел бы расположить иначе, и тогда она и будет отвечать требованиям. Вот для этого берут коня и выпотняют его, то есть перекладывают жир с шеи на круп, с крупа на ребро и т. п. Это надо поделать еще и с твоею прекрасною статьей, — ее надо выпотнить.
Три
же двери, окружающие лестничную террасу третьего этажа, все имели разные нумера, и даже две из них имели разные таблички, но все это было вздор: все три двери вели к тому
же самому Тихону Кишенскому
или как его попросту звали, «жиду Тишке».
Он холост, и когда вы ему поставите на выбор ссылку
или женитьбу, он, конечно, будет иметь такой
же нехитрый выбор, как выбор между домом на Английской набережной
или коробочкой спичек; он, конечно, выберет свадьбу.
Для того
же, чтобы благородному и благодушному субъекту не было особенной тяжести подчиниться этой необходимости, было положено дать ему в виде реванша утешение, что Алина Дмитриевна принуждает его к женитьбе на себе единственно вследствие современного коварства новейших людей, которые, прозрев заветы бывших новых людей,
или «молодого поколения», не хотят вырвать женщину, нуждающуюся в замужестве для освобождения себя от давления семейного деспотизма.
Это свобода, но, увы, к сожалению, и это обретение мира и свободы выпадает на долю не всех подвергающихся печальной участи лишения свободы,
или, по крайней мере, не в одной и той
же степени и не в одно и то
же время для каждого.
Ты думаешь, что меня тешит мой экипаж
или сверканье подков моих рысаков? — нет; каждый стук этих подков отдается в моем сердце: я сам бы, черт их возьми, с большим удовольствием возил их на себе, этих рысаков, чтобы только не платить за их корм и за их ковку, но это нужно, понимаешь ты, Иосаф: все это нужно для того
же, для того, чтобы быть богачом, миллионером…
— Так оставайся
же здесь, а я пойду, и через час, много через два, ты будешь иметь результат моего свидания. Не обещаю тебе ничего, но надеюсь, что в ту ли
или в другую сторону положение твое выяснится.
— И умнее, и рассудительнее; а уж тот — вот гадина-то! И что у него за улыбка за подлая! Заметил ты
или нет, как он смеется? В устах нет никакого движения: сейчас
же хи-хи, и опять все лицо смирно.
— На чем
же вы дрались, и что ты, ранен,
или ты его убил?
— Я думала
или, лучше скажу, я была даже уверена, что мы с вами более уже не увидимся в нашем доме, и это мне было очень тяжело, но вы, конечно, и тогда были бы как нельзя более правы. Да! обидели человека, наврали на него с три короба и еще ему
же реприманды едут делать. Я была возмущена за вас до глубины души, и зато из той
же глубины вызываю искреннюю вам признательность, что вы ко мне приехали.
— Ну да; вы к нам попали на финал, а впрочем, ведь рассказ, мне кажется, ничем не кончен,
или он, как все, как сам Водопьянов, вечен и бесконечен. Лета выбила табакерку и засыпала нам глаза, а дальше что
же было, я желаю знать это, Светозар Владенович?
— Как
же? Разве у нее были дети,
или хоть по крайней мере одно дитя?
— А я уважаю спиритов и уверен, что они дадут нам нечто обновляющее. Смотрите: узкое, старое
или так называемое церковное христианство обветшало, и в него — сознайтесь — искренно мало кто верит, а в другой крайности, что
же? Бесплодный материализм.
«Это черт знает что! — думал Форов. — Знаю, уверен и не сомневаюсь, что он естественный и презреннейший трус, но что может значить это его спокойствие? Нет ли на нем лат? Да не на всем
же на нем латы?
Или… не известили ли они, бездельники, сами полицию и не поведут ли нас всех отсюда на съезжую? Чего доброго: от этой дряни всего можно ожидать».
— Я не решил, где мне остановиться, — проговорил Горданов, усаживаясь в экипаж. — Ты где стоишь? Я могу пристать где-нибудь поближе
или возьму нумер в той
же гостинице.
«Вот только одно бы мне еще узнать», — думал он, едучи на извозчике. — «Любит она меня хоть капельку,
или не любит? Ну, да и прекрасно; нынче мы с нею все время будем одни… Не все
же она будет тонировать да писать, авось и иное что будет?.. Да что
же вправду, ведь женщина
же она и человек!.. Ведь я
же знаю, что кровь, а не вода течет в ней… Ну, ну, постой-ка, что ты заговоришь пред нашим смиренством… Эх, где ты мать черная немочь с лихорадушкой?»
— Что
же это значит: да
или нет?
«Неужто
же, — подумал он, — все это вчера было притворство? Одно из двух:
или она теперешним весельем маскирует обнаружившуюся вчера свою ужасную болезнь,
или она мастерски сыграла со мною новую плутовскую комедию, чтобы заставить меня оттолкнуть Ларису. Сам дьявол ее не разгадает. Она хочет, чтоб я бросил Ларису; будь по ее, я брошу мою Ларку, но брошу для того, чтобы крепче ее взять. Глафира не знает, что мне самому все это как нельзя более на руку».
— Да как
же не права? Я тебе говорю, сколько я больная лежала да рассуждала про нашу Ларису Платоновну, сколько теперь к мужу в тюрьму по грязи шлепаю,
или когда здесь над больным сижу, — все она у меня из головы неидет: что она такое? Нет, ты расскажи мне, пожалуйста, что она такое?
— Ты это? ты? Говори
же мне, ты
или нет? — добивалась она, разделяя каждое слово поцелуем, улыбкой и слезами.
— Это смех! — ответила майорша. — От досады замуж идет!
Или она затем выходит, чтобы показать, что на ней еще и после амуров с Гордашкой честные люди могут жениться! Что
же, дуракам закон не писан: пусть хватит шилом нашей патоки!.. Когда
же будет эта их «маланьина свадьба»?
Ей мастеровой солдат отдавал на сбережение свой тяжким трудом собранный грош; ее звали к себе умирающие и изустно завещали ей, как распорядиться бывшими у нее на сохранении пятью
или шестью рублями, к ней
же приходили на дух те, кого «бес смущал» сбежать
или сделать другую гадость, давали ей слово воздержаться и просили прочитать за них «тайный акахист», чему многие смущаемые солдатики приписывают неодолимое значение.
— Как
же не помните, — толковала попадья, — вы еще шли с супругой…
или кто она вам доводится, Катерина-то Астафьевна?.. Да! вы шли по двору, а мы с генеральшей Александрой Ивановной сидели под окном, вишни чистили и вам кланялись.
Писал ли из Петербурга в Париж Михаил Андреевич Бодростин
или Горданов,
или, вероятно многими позабытый, счастливый чухонец Генрих Ропшин, все выходило одно и то
же: резкие и шутливые, даже полунасмешливые письма Бодростина, короткие и загадочные рапорты Горданова и точные донесения Ропшина, — все это были материалы, при помощи которых Глафира Васильевна подготовляла постановку последней драмы, которую она сочинила для своего бенефиса, сама расписав в ней роли.
— Ну и пускай себе будет видно: этими господами стесняться нечего, да и это, наконец, уж ее дело
или их общее дело, а не наше. Мы
же свое начнем по порядку, оно у нас порядком тогда и пойдет. Вот она теперь третью неделю живет в нумерке, и ведь она
же, не видя этому никакого исхода, конечно о чем-нибудь думает.
Бодростин, которому Казимира нравилась безмерно и который млел от одной мысли завладеть ею на тех
или других основаниях, разрешил Кишенскому пользоваться и временем, и обстоятельствами, и не прошло недели, как прекрасная Казимира приехала к Михаилу Андреевичу на своих лошадях и в своей коляске просить его о каком-то ничтожном совете и тут
же пригласила его в свой салон и при этом нежно, нежно и крепко пожала его руку.
Кишенский отозвался болезнью и полным об этом неведением, но присоветывал, однако
же, Горданову толкнуться к начальнику сыскной полиции,
или к обер-полицеймейстеру, а также поговорить с Казимирой и кстати подумать о долге. Горданов на первый совет, куда ему толкнуться, ничего не ответил, а о долге обещал поговорить послезавтра, и прямо отправился к княгине Казимире.
Это, разумеется, было очень неприятно и само по себе, потому что добрый и любящий Жозеф ожидал совсем не такого свидания, но сюда примешивалась еще другая гадость: Глафира пригласила его налету ехать за нею в Прагу, что Жозеф, конечно, охотно бы и исполнил, если б у него были деньги,
или была, по крайней мере, наглость попросить их тут
же у Глафиры; но как у Иосафа Платоновича не было ни того, ни другого, то он не мог выехать, и вместо того, чтобы лететь в Прагу с следующим поездом, как желало его влюбленное сердце, он должен был еще завести с Глафирой Васильевной переписку о займе трехсот гульденов.
— Значит, кто
же над вами деспотствует: женщина
или вы сами?
Глафира Бодростина, издавна начертав себе план завладеть огромным состоянием своего мужа, ускользавшим от нее по ее
же собственной вине, по ее неспособности совладать с собою в первые годы своего замужества и лицемерно
или искренно составить себе прочную репутацию, взялась за это дело несколько поздно; но она, как мы видели, не теряла надежды привести все к такому концу, какой для нее был нужен.
Где он нашел место поддеть ее: неужто там
же в вагоне,
или где-нибудь за углом, отыскивая карету?
Все это имело вид какого-то погрома
или партизанского сбора на рекогносцировку, и Бодростина потребовала объяснения этим странностям у последнего, четвертого лакея, все еще остававшегося на полу, но и этот, опомнясь, быстро вскочил, запер на задвижку дверь, и взяв в обе руки стоячую, тяжелую ясеневую вешалку, устремился с нею по тому
же направлению, куда поскакали его товарищи.
Это был кабинет старика; влево за драпированными дверями виднелась его спальня, а правее — продолговатая комната
или широкий коридор, совсем без мебели, и в конце-то этой комнаты запертая дверь, у которой теперь толпились все четыре лакея, суетясь, споря, не соглашаясь и в то
же время штурмуя эту дверь и кочергой, и щеткой, между тем как четвертый, позже всех прибывший с ясеневою вешалкой, действовал ею, как стенобойною машиной.
— Я вам позволила пограбить и запутать моего мужа, но вы уж очень поусердствовали. Скажи
же, пожалуйста, неужто в самом деле должно этой госпоже Казимире отдать пятьдесят тысяч
или видеть Михаила Андреевича на скамье подсудимых?
— Это, верно, к вам
или к тебе, — обратился он к Ропшину и к Горданову, суя им это письмо и надеясь таким образом еще на какую-то хитрость; он думал, что Горданов
или Ропшин его поддержат. Но Горданов взял из рук Михаила Андреевича роковое письмо и прочитал дальше: «Вы подлец! Куда вы дели моего ребенка? Если вы сейчас не дадите мне известное удовлетворение, то я сию
же минуту еду отсюда к прокурору».
«Где
же это он меня думал сокрыть — в степи, на башне
или в подземелье?.. И это после тех наглостей и того нахальства?.. Неужто он еще смеет думать, что я стала бы с ним говорить и могла бы его простить и даже забыть для него мой долг моему честному мужу?..»
— Это черт знает что! И какие там могут быть записи? все мелочь какая-нибудь: на квартиру в Париже,
или на карманный расход, — на обувь, да на пару платья, а то уж я себе ведь ровно ничего лишнего не позволяю. Разве вот недавно вальдегановские щеточки и жидкость выписал, так ведь это
же такие пустяки: всего на десять с чем-то рублей.
Или там что на дороге для меня Глафира Васильевна издержала и то записано?
— А чем
же мне себя представлять? Не начать
же мне на шестом десятке лет врать
или сплетничать? Вы разве не видите, что мою старуху это извело совсем?
Но тут произошла вещь самая неожиданная, поразившая Лару жестоко и разразившаяся целою цепью самых непредвиденных событий: столь милостивая к Ларисе Глафира встретила ее сухо, выслушала с изумлением и, сильно соболезнуя об исходе, какой приняло дело, советовала Ларе немедленно
же послать вдогонку за мужем депешу
или даже ехать вслед за ним в Петербург и стараться все поправить.
— Что
же бы потом еще сделали? Расстреляли
или повесили, уж и конец, более уже ничего не сделаете, а вот моя Глафира его гораздо злее расказнила: она совершила над ним нравственную казнь, вывернула пред ним его совесть и заставила отречься от самого себя и со скрежетом зубовным оторвать от себя то, что было мило. Короче, она одним своим письмом обратила его на путь истинный. Да-с, полагаю, что и всякий должен признать здесь силу.
Синтянина разделяла со многими некоторое беспокойство при виде этого чудака ли, шута,
или ясновидящего, но вообще странного и тяжело, словно магнетически действующего человека. Тем более не принес он ей особого удовольствия теперь, когда так внезапно выделился из тумана, крикнул на ее лошадь, крикнул самой ей «берегись» и опять сник, точно слился с тем
же туманом.
— Да, когда я сказал ей, что вы меня зовете и что не лучше ли позвать вас к ней, она отвечала: «пожалуй», — и вслед за тем Форов рассказал, что Лариса приехала вечером, выбрала себе эту гадкую гостиницу сама, прислала за ним полового и просила его немедленно
же, сегодня вечером, известить о ее приезде брата
или Горданова.
— И кто
же, она
или ты, решили взять это?