Неточные совпадения
— Призвание-то это от вас бы
не ушло, послужили бы годиков пять,
не понравится — бросите
и прямо будете присяжным поверенным, а служба великая вещь, она вырабатывает характер, приучает к регулярному, систематическому труду…
Подумайте, милейший друг!
— Нечего
и думать. Я задохнуть в канцелярии, заглушу
и последние мои способности, если они только есть у меня, из меня выйдет ограниченный человек
и неспособный чиновник, вот
и все. Если начинать работать на избранном поприще, то надо относиться к нему с любовью, вступать на него со свежими силами, а
не покрытым канцелярскою пылью, заеденным бумажною формалистикою…
И не говорите, ни за что, ни за что!
— Еще бы ему
не согласиться с вами, да еще перед тем, как попытаться сделать у вас заем, а я так
думаю, что он был бы самый подходящий учитель для княгини Шестовой
и с удовольствием воспользовался бы нашей рекомендацией, засмеялся Иван Павлович.
Было о чем
подумать, чтобы все предусмотреть
и выйти из этого затруднения, выражаясь языком древних спартанцев — «со щитом, а
не на щите».
Она бедна, жениться на ней, при его настоящем положении, было бы безумием, но обладать ею, сделать ее своею помощницею, своею союзницею… Княгиня,
думал он далее, уже начала следить за ним ревнивыми глазами, она мешает ему, надо вразумить ее, с ней он справится, он заставит ее смотреть на все его глазами! Она влюблена
и не захочет потерять его; но когда удастся ему на досуге переговорить с ней?
— Впрочем, все равно, эти пустяки
не помешают! —
подумал он
и согласился.
— Нечего
думать, нечего
и работать. Самоубийство ясно как Божий день. Если
не умышленное, то случайное.
— Ничуть
не обратился в бегство, — захрипел в ответ Левицкий, — я поехал в гостиницу закусить
и послать лакея узнать, чем кончилось дело. Когда же он возвратился
и сказал мне, что подсудимую оправдали, я дал ему рубль на водку, чтобы он
не подумал, что я этим недоволен.
—
Не думаю, мои требования довольно умеренны по идее: я ищу женщину
не куклу
и не самку, а женщину-друга, но оказывается, что на практике такие требования чрезмерны. В наше время таких нет.
— А то, что сказал. Ты
думаешь, что все слепцы
и не видят, что ты, считаясь женихом младшей сестры, без памяти влюблен в старшую
и не можешь даже этого скрыть. Княжна Лидия Дмитриевна в невинности своей чистой души безусловно верит тебе. Берегись, чтобы у нее
не открылись глаза. Она слишком сильно тебя любит — это открытие может убить ее.
Не потому ли он так неустанно бывает около ее сестры, чтобы
не оставлять ее жениха около нее одного, а она, княжна Лида,
думала за последнее время, что Иван Павлович начинает увлекаться Марго, что
и последняя оценит его,
и что они повенчаются тоже
и будут счастливы.
Думал и Николай Леопольдович, но
не попав еще в выдающиеся знаменитости, как человек рассудительный,
не рассчитывал быть избранным в число защитников.
—
Не надо,
не надо,
не смей
и думать об этом! — заволновался Николай Леопольдович.
— Нет, моя дорогая, нельзя, да
и не зачем. Поспешишь — людей насмешишь, совершенно справедливо говорит русский народ. Княгиня очень боится опекунской ответственности. Деньги князя от нас
не уйдут, но надо их заполучить в собственность с умом
и осторожно.
Подумаем — надумаемся.
— Итак, этот вопрос решенный. Я попрошу тебя никогда
и не возвращаться к разговору о завещании, у тебя, во-первых, есть законный наследник, а во-вторых, тебе еще очень
и очень равно
думать о смерти. Разговор этот для меня тяжел.
Не правда ли, ты
не вернешься к нему?
«Кажется, план исполнен хорошо, —
думала она, — на меня
не может пасть ни малейшего подозрения. Она после моего ухода заперлась в номере
и отравилась — это ясно. Влила она яд прямо в графин, из боязни, что один стакан
не подействует, — продолжала соображать она. — Наконец, он всецело мой, принадлежит мне одной! Я купила его рядом преступлений! — перенеслась ее мысль на Гиршфельда. — Через неделю, через две, мы поедем с ним заграницу, в Швейцарию, в Италию, в Париж».
— Конечно тебя! Ведь ты же сам сказал, что сознанья
не воротишь, я должна сказать всю правду, все, все. Я так
и думала здесь эти два дня, что только очистившись искренним раскаянием, мы можем с тобой примириться с Богом.
Она вскочила с кровати
и быстро зашагала взад
и вперед по своей камере. Мысли ее приняли другое направление. Она уже больше
не думала ни о Гиршфельде, ни о своей мести. Она вся углубилась в анализ своего собственного я.
Никто из арестантов
и арестанток
не думал ложиться на жесткие нары.
Она
не успела докончить фразы, как Александрина, в свою очередь, выпрямилась во весь рост
и бесстрашно, скорее нагло, — именно нагло,
думала и теперь княгиня, — смотря ей в глаза, перебила ее, возвысив голос...
Если бы даже, чем черт
не шутит? — его оправдали присяжные, то карьера его навсегда разрушена,
и он выйдет из суда с вечным несмываемым клеймом позора, —
думал он,
и холодный пот выступал у него на лбу
и висках; на последних, за эти дни, появились даже серебряные нити.
Несчастный, он
думал, что с окончанием суда над княжной прекратятся его мучения, что вердикт присяжных над его сообщницей спасет его от возмездия, оградит его от прошлого непроницаемой стеной: что если он сам
и не забудет его, то никто
не осмелится ему о нем напомнить, что все концы его преступлений похоронены в могиле княгини
и так же немом как могила сердце каторжницы-княгини, а между тем…
«Нет, нет,
не надо ей даже намекать на это, а то кто знает, она может этого потребовать, а я… я в ее власти», — скрежеща зубами
подумал он
и встал.
—
Не слепой! Я
и погрешил на тебя:
И Николай,
думаю, Ильич здесь поблизости, да может чем изобиделся,
и от моих ворот поворот.
—
Не думаю; это что-нибудь да
не так! Анна Аркадьевна женщина без предрассудков
и всецело преданная искусству, — поспешил успокоить ее Гиршфельд.
Это была правда; но увы, владелица чудодейственного «бабьего хвоста» обладала одним недостатком: она
не знала арифметики. Несмотря на ежедневные полные сборы, расходы были так велики, состав труппы так громаден, оклады такие баснословные, что
не только нельзя было
думать о барышах, —
не для них
и начала она дело, — но надо было постоянно принимать средства, как свести концы с концами. Денег
не было,
и Львенко нуждалась постоянно. Об этом знал Гиршфельд,
и на это рассчитывал.
«
Не может быть!.. Одно
и тоже имя
и отчество!..» —
подумал он про себя.
— Повторяю, я
и князь (могу вам ручаться за него) согласны; решающий голос — голос Annette, но
не думаю, чтобы она подала его против вас…
— Я
думаю, что
не менее полмиллиона, — резко ответил Гарин, —
и помните, что от исполнения этого условия зависит ваше дальнейшее относительное спокойствие. Я сумею заставить вас исполнить обязательства перед вашею женою, — скороговоркой добавил он сделав, угрожающий жест.
«Говорил я Панкратову, что в лучшем виде один все дело обделаю
и деньги получу — так
и вышло.
Не такая женщина Анна Аркадьевна, чтобы на скандал идти: права она, что из зависти
и интриги только чернят ее», —
думал гость, поджидая хозяйку.
«Значит, —
думал он, — произошла полная огласка его подвигов за последний год; если отец мог избрать только такой крайний путь для спасения его от позора, да
и не его лично, а своего имени, значит пощады от отца ему ждать нечего — надо приготовиться ко всему».
— О делах, матушка,
думать всегда время, — заметил князь Василий. — На княгиню Анну надежда плоха, она, кажется,
не расположена помогать нам, с ней мы сыграли в пустую, а может быть мы устроим
и сразу две свадьбы, Софи с Путиловым
и Виктора
и Ляховой.
— Так было надо. Слушайте дальше! Ее сиятельство, считая меня своим единомышленником, пустилась со мной в откровенности
и созналась, что она сама давно задалась этою мыслью, что прошение уже почти готово, но что она
не знает только подробностей ваших дел
и ее затрудняет выбор опекуна. Я, конечно, согласился прийти к ней на помощь
и в том,
и в другом случае — обещался прислать ей выписку о ваших делах
и рекомендовал опекуна. Кого, как вы
думаете?
Я
не хочу этим сказать, что она любит вас только из-за денег, сохрани меня Бог, я слишком уважаю ее, чтобы
думать это, но женщины вообще народ загадочный
и как знать, чего
не знаешь…
Не отдать требуемых денег было нельзя, просить об уменьшении чудовищного требования — нечего было
и думать. Она
не уступит ни копейки, зная хорошо, что получит все. Он был близок к умопомешательству.
— А как же иначе? Именно «по-божески». Другой бы с вас с первого раза такой куш содрал, что вы бы ахнули, а все-таки выдали бы — нищим бы вас сделал
и ничего вы
не поделали бы. Перед перспективой копанья «царевой руды» говорить
и возражать
не приходится, а я вас щадил, видит Бог, щадил!
Думал, авось сам поймет, почувствует. Мало того, сколько потом услуг вам оказал
и не пересчитаешь, а вы возмущаетесь — грабят, дескать! Стыдитесь…
— Я сам об этом
думал и даже составил план. Я, как вам известно, живу на даче в Стрельне, в городе бываю лишь изредка. Дача у меня большая. Пусть он приедет ко мне гостить, все на моих глазах будет, там же
и Шестов живет, а они кажется сошлись, да
и здоровье его
не из крепких, на чистом воздухе отгуляется. Здесь же вы,
не ровен час, за ним
не углядите!
— Я этого ожидала, — затараторила Агнесса Михайловна, — да иначе
и не могло случиться. Облаял человека ни за что, ни про что,
и думаешь, что он тебе сейчас: милости просим! Нет, походи, да покланяйся.
Разборчивая невеста Раиса Григорьевна Ляхова все еще была в девушках, как бы ожидая князя Гарина
и доказывая, — так, по крайней мере,
думала княгиня, — верность русской пословицы, что суженого конем
не объедешь.
— Довольно играть комедию, — подошел он после этого к Агнессе Михайловне, — я
не отказываюсь: промесс был у вас, а теперь хранится у меня, но он был выдан вам за то, чтобы вы стояли на моей стороне
и влияли в том же смысле на князя. А что вы против меня показывали следователю по наущению
и за деньги Розена? Вы
думаете, я
не знаю…
«Однако, сколько в нем злобы!» —
подумал Вознесенский, но
не высказал своей мысли
и только посмотрел на него с удивлением.
«Хорошо еще, что я за это время
не дал ни одного показания, а то действительно мог черт знает чего напутать
и погубить себя
и других!» —
думал он.
— Василий Васильевич изъявил мне желание, — вкрадчиво заговорил тот, — написать прошение министру юстиции, в котором объяснит, что он, чувствуя угрызения совести, желает восстановить истину, искаженную им умышленно на суде по наущению окружавших его лиц, чем он ввел в заблуждение
не только врача-психиатра, который его исследовал, но
и присяжных заседателей, решивших дело. Василий Васильевич
думает, что после такой повинной у него будет легче на сердце.
Неточные совпадения
Решась кокетку ненавидеть, // Кипящий Ленский
не хотел // Пред поединком Ольгу видеть, // На солнце, на часы смотрел, // Махнул рукою напоследок — //
И очутился у соседок. // Он
думал Оленьку смутить, // Своим приездом поразить; //
Не тут-то было: как
и прежде, // На встречу бедного певца // Прыгнула Оленька с крыльца, // Подобна ветреной надежде, // Резва, беспечна, весела, // Ну точно та же, как была.
Гм! гм! Читатель благородный, // Здорова ль ваша вся родня? // Позвольте: может быть, угодно // Теперь узнать вам от меня, // Что значит именно родные. // Родные люди вот какие: // Мы их обязаны ласкать, // Любить, душевно уважать //
И, по обычаю народа, // О Рождестве их навещать // Или по почте поздравлять, // Чтоб остальное время года //
Не думали о нас они… // Итак, дай Бог им долги дни!
«Ах! няня, сделай одолженье». — // «Изволь, родная, прикажи». // «
Не думай… право… подозренье… // Но видишь… ах!
не откажи». — // «Мой друг, вот Бог тебе порука». — // «Итак, пошли тихонько внука // С запиской этой к О… к тому… // К соседу… да велеть ему, // Чтоб он
не говорил ни слова, // Чтоб он
не называл меня…» — // «Кому же, милая моя? // Я нынче стала бестолкова. // Кругом соседей много есть; // Куда мне их
и перечесть». —
«Мой дядя самых честных правил, // Когда
не в шутку занемог, // Он уважать себя заставил //
И лучше выдумать
не мог. // Его пример другим наука; // Но, боже мой, какая скука // С больным сидеть
и день
и ночь, //
Не отходя ни шагу прочь! // Какое низкое коварство // Полуживого забавлять, // Ему подушки поправлять, // Печально подносить лекарство, // Вздыхать
и думать про себя: // Когда же черт возьмет тебя!»
Он был любим… по крайней мере // Так
думал он,
и был счастлив. // Стократ блажен, кто предан вере, // Кто, хладный ум угомонив, // Покоится в сердечной неге, // Как пьяный путник на ночлеге, // Или, нежней, как мотылек, // В весенний впившийся цветок; // Но жалок тот, кто всё предвидит, // Чья
не кружится голова, // Кто все движенья, все слова // В их переводе ненавидит, // Чье сердце опыт остудил //
И забываться запретил!