Неточные совпадения
В военное
время человек
этот наделал бы чудес: его бы послать куда-нибудь пробраться сквозь непроходимые, опасные места, украсть перед носом у
самого неприятеля пушку, —
это его бы дело.
— Ради
самого Христа! помилуй, Андрей Иванович, что
это ты делаешь! Оставлять так выгодно начатый карьер из-за того только, что попался начальник не того… Что ж
это? Ведь если на
это глядеть, тогда и
в службе никто бы не остался. Образумься, образумься. Еще есть
время! Отринь гордость и самолюбье, поезжай и объяснись с ним!
Одна из них нарочно прошла мимо его, чтобы дать ему
это заметить, и даже задела блондинку довольно небрежно толстым руло своего платья, а шарфом, который порхал вокруг плеч ее, распорядилась так, что он махнул концом своим ее по
самому лицу;
в то же
самое время позади его из одних дамских уст изнеслось вместе с запахом фиалок довольно колкое и язвительное замечание.
Все мысли их были сосредоточены
в это время в самих себе: они думали, каков-то будет новый генерал-губернатор, как возьмется за дело и как примет их.
Сперва ученый подъезжает
в них необыкновенным подлецом, начинает робко, умеренно, начинает
самым смиренным запросом: не оттуда ли? не из того ли угла получила имя такая-то страна? или: не принадлежит ли
этот документ к другому, позднейшему
времени? или: не нужно ли под
этим народом разуметь вот какой народ?
Впрочем, бывают разные усовершенствования и изменения
в метóдах, особенно
в нынешнее
время; все
это более зависит от благоразумия и способностей
самих содержательниц пансиона.
С вашей стороны будет также полезно утешить их словом и получше истолковать им то, что Бог велит переносить безропотно, и молиться
в это время, когда несчастлив, а не буйствовать и расправляться
самому.
В довершение хорошего, портной
в это время принес <платье>. <Чичиков> получил желанье сильное посмотреть на
самого себя
в новом фраке наваринского пламени с дымом.
В последней строке не было размера, но
это, впрочем, ничего: письмо было написано
в духе тогдашнего
времени. Никакой подписи тоже не было: ни имени, ни фамилии, ни даже месяца и числа.
В postscriptum [
В приписке (лат.).] было только прибавлено, что его собственное сердце должно отгадать писавшую и что на бале у губернатора, имеющем быть завтра, будет присутствовать
сам оригинал.
Многие были не без образования: председатель палаты знал наизусть «Людмилу» Жуковского, которая еще была тогда непростывшею новостию, и мастерски читал многие места, особенно: «Бор заснул, долина спит», и слово «чу!» так, что
в самом деле виделось, как будто долина спит; для большего сходства он даже
в это время зажмуривал глаза.
Не успел он выйти на улицу, размышляя об всем
этом и
в то же
время таща на плечах медведя, крытого коричневым сукном, как на
самом повороте
в переулок столкнулся тоже с господином
в медведях, крытых коричневым сукном, и
в теплом картузе с ушами.
— Да шашку-то, — сказал Чичиков и
в то же
время увидел почти перед
самым носом своим и другую, которая, как казалось, пробиралась
в дамки; откуда она взялась,
это один только Бог знал. — Нет, — сказал Чичиков, вставши из-за стола, — с тобой нет никакой возможности играть! Этак не ходят, по три шашки вдруг.
— Да как же
в самом деле: три дни от тебя ни слуху ни духу! Конюх от Петуха привел твоего жеребца. «Поехал, говорит, с каким-то барином». Ну, хоть бы слово сказал: куды, зачем, на сколько
времени? Помилуй, братец, как же можно этак поступать? А я бог знает чего не передумал
в эти дни!
Но
в это время, казалось, как будто
сама судьба решилась над ним сжалиться.
В то
самое время, когда Чичиков
в персидском новом халате из золотистой термаламы, развалясь на диване, торговался с заезжим контрабандистом-купцом жидовского происхождения и немецкого выговора, и перед ними уже лежали купленная штука первейшего голландского полотна на рубашки и две бумажные коробки с отличнейшим мылом первостатейнейшего свойства (
это было мыло то именно, которое он некогда приобретал на радзивилловской таможне; оно имело действительно свойство сообщать нежность и белизну щекам изумительную), —
в то
время, когда он, как знаток, покупал
эти необходимые для воспитанного человека продукты, раздался гром подъехавшей кареты, отозвавшийся легким дрожаньем комнатных окон и стен, и вошел его превосходительство Алексей Иванович Леницын.
— Благородный молодой человек! — сказал он, с слезами на глазах. — Я все слышал. Экой мерзавец! неблагодарный!.. Принимай их после
этого в порядочный дом! Слава Богу, у меня нет дочерей! Но вас наградит та, для которой вы рискуете жизнью. Будьте уверены
в моей скромности до поры до
времени, — продолжал он. — Я
сам был молод и служил
в военной службе: знаю, что
в эти дела не должно вмешиваться. Прощайте.
Вернер был у них
в это время и говорил мне, что эффект
этой сцены был
самый драматический.
Вот они и сладили
это дело… по правде сказать, нехорошее дело! Я после и говорил
это Печорину, да только он мне отвечал, что дикая черкешенка должна быть счастлива, имея такого милого мужа, как он, потому что, по-ихнему, он все-таки ее муж, а что Казбич — разбойник, которого надо было наказать.
Сами посудите, что ж я мог отвечать против
этого?.. Но
в то
время я ничего не знал об их заговоре. Вот раз приехал Казбич и спрашивает, не нужно ли баранов и меда; я велел ему привести на другой день.
Он слушал ее молча, опустив голову на руки; но только я во все
время не заметил ни одной слезы на ресницах его:
в самом ли деле он не мог плакать, или владел собою — не знаю; что до меня, то я ничего жальче
этого не видывал.
— Я думаю, что у него очень хорошая мысль, — ответил он. — О фирме, разумеется, мечтать заранее не надо, но пять-шесть книг действительно можно издать с несомненным успехом. Я и
сам знаю одно сочинение, которое непременно пойдет. А что касается до того, что он сумеет повести дело, так
в этом нет и сомнения: дело смыслит… Впрочем, будет еще
время вам сговориться…
По убеждению его выходило, что
это затмение рассудка и упадок воли охватывают человека подобно болезни, развиваются постепенно и доходят до высшего своего момента незадолго до совершения преступления; продолжаются
в том же виде
в самый момент преступления и еще несколько
времени после него, судя по индивидууму; затем проходят, так же как проходит всякая болезнь.
Он спешил к Свидригайлову. Чего он мог надеяться от
этого человека — он и
сам не знал. Но
в этом человеке таилась какая-то власть над ним. Сознав
это раз, он уже не мог успокоиться, а теперь к тому же и пришло
время.
Действительно,
в это время у
самых дверей
в другой комнате послышался как бы шум.
И, схватив за руку Дунечку так, что чуть не вывернул ей руки, он пригнул ее посмотреть на то, что «вот уж он и очнулся». И мать и сестра смотрели на Разумихина как на провидение, с умилением и благодарностью; они уже слышали от Настасьи, чем был для их Роди, во все
время болезни,
этот «расторопный молодой человек», как назвала его,
в тот же вечер,
в интимном разговоре с Дуней,
сама Пульхерия Александровна Раскольникова.
В то
время он и
сам еще не верил
этим мечтам своим и только раздражал себя их безобразною, но соблазнительною дерзостью.
Эти пароксизмы гордости и тщеславия посещают иногда
самых бедных и забитых людей и, по
временам, обращаются у них
в раздражительную, неудержимую потребность.
Но зачем же, спрашивал он всегда, зачем же такая важная, такая решительная для него и
в то же
время такая
в высшей степени случайная встреча на Сенной (по которой даже и идти ему незачем) подошла как раз теперь к такому часу, к такой минуте
в его жизни, именно к такому настроению его духа и к таким именно обстоятельствам, при которых только и могла она,
эта встреча, произвести
самое решительное и
самое окончательное действие на всю судьбу его?
Похвальный лист
этот, очевидно, должен был теперь послужить свидетельством о праве Катерины Ивановны
самой завести пансион; но главное, был припасен с тою целью, чтобы окончательно срезать «обеих расфуфыренных шлепохвостниц», на случай если б они пришли на поминки, и ясно доказать им, что Катерина Ивановна из
самого благородного, «можно даже сказать, аристократического дома, полковничья дочь и уж наверно получше иных искательниц приключений, которых так много расплодилось
в последнее
время».
Он вышел. Соня смотрела на него как на помешанного; но она и
сама была как безумная и чувствовала
это. Голова у ней кружилась. «Господи! как он знает, кто убил Лизавету? Что значили
эти слова? Страшно
это!» Но
в то же
время мысль не приходила ей
в голову. Никак! Никак!.. «О, он должен быть ужасно несчастен!.. Он бросил мать и сестру. Зачем? Что было? И что у него
в намерениях? Что
это он ей говорил? Он ей поцеловал ногу и говорил… говорил (да, он ясно
это сказал), что без нее уже жить не может… О господи!»
С
этим господином у Петра Петровича установились какие-то странные, впрочем, отчасти и естественные отношения: Петр Петрович презирал и ненавидел его даже сверх меры, почти с того
самого дня, как у него поселился, но
в то же
время как будто несколько опасался его.
В другое
время все
это, конечно, внушало много уважения, но на
этот раз Аркадий Иванович оказался как-то особенно нетерпеливым и наотрез пожелал видеть невесту, хотя ему уже и доложили
в самом начале, что невеста легла уже спать.
Кроме того, он положительно уведомил меня, что Марфа Петровна, за неделю до смерти, успела оставить тебе, Дуня, по завещанию три тысячи рублей, и деньги
эти ты можешь теперь получить
в самом скором
времени.
— Представь себе, скоропостижно! — заторопилась Пульхерия Александровна, ободренная его любопытством, — и как раз
в то
самое время, как я тебе письмо тогда отправила,
в тот
самый даже день! Вообрази,
этот ужасный человек, кажется, и был причиной ее смерти. Говорят, он ее ужасно избил!
— А вы и на силу претендуете? Хе-хе-хе! Удивили же вы меня сейчас, Родион Романыч, хоть я заранее знал, что
это так будет. Вы же толкуете мне о разврате и об эстетике! Вы — Шиллер, вы — идеалист! Все
это, конечно, так и должно быть, и надо бы удивляться, если б оно было иначе, но, однако ж, как-то все-таки странно
в действительности… Ах, жаль, что
времени мало, потому вы
сами прелюбопытный субъект! А кстати, вы любите Шиллера? Я ужасно люблю.
— Да-да-да! Не беспокойтесь!
Время терпит,
время терпит-с, — бормотал Порфирий Петрович, похаживая взад и вперед около стола, но как-то без всякой цели, как бы кидаясь то к окну, то к бюро, то опять к столу, то избегая подозрительного взгляда Раскольникова, то вдруг
сам останавливаясь на месте и глядя на него прямо
в упор. Чрезвычайно странною казалась при
этом его маленькая, толстенькая и круглая фигурка, как будто мячик, катавшийся
в разные стороны и тотчас отскакивавший от всех стен и углов.
Ему вдруг почему-то вспомнилось, как давеча, за час до исполнения замысла над Дунечкой, он рекомендовал Раскольникову поручить ее охранению Разумихина. «
В самом деле, я, пожалуй, пуще для своего собственного задора тогда
это говорил, как и угадал Раскольников. А шельма, однако ж,
этот Раскольников! Много на себе перетащил. Большою шельмой может быть со
временем, когда вздор повыскочит, а теперь слишком уж жить ему хочется! Насчет
этого пункта
этот народ — подлецы. Ну да черт с ним, как хочет, мне что».
Еще бы не ужас, что ты живешь
в этой грязи, которую так ненавидишь, и
в то же
время знаешь
сама (только стоит глаза раскрыть), что никому ты
этим не помогаешь и никого ни от чего не спасаешь!
Мало того, даже, как нарочно,
в это самое мгновение только что перед ним въехал
в ворота огромный воз сена, совершенно заслонявший его все
время, как он проходил подворотню, и чуть только воз успел выехать из ворот во двор, он мигом проскользнул направо.
Сам он не выпил во все
это время ни одной капли вина и всего только спросил себе
в вокзале чаю, да и то больше для порядка.
Наконец, явка с повинною,
в то
самое время, когда дело необыкновенно запуталось вследствие ложного показания на себя упавшего духом изувера (Николая) и, кроме того, когда на настоящего преступника не только ясных улик, но даже и подозрений почти не имелось (Порфирий Петрович вполне сдержал слово), все
это окончательно способствовало смягчению участи обвиненного.
Были
в то
время произнесены между ними такие слова, произошли такие движения и жесты, обменялись они такими взглядами, сказано было кой-что таким голосом, доходило до таких пределов, что уж после
этого не Миколке (которого Порфирий наизусть с первого слова и жеста угадал), не Миколке было поколебать
самую основу его убеждений.
Сама бывшая хозяйка его, мать умершей невесты Раскольникова, вдова Зарницына, засвидетельствовала тоже, что, когда они еще жили
в другом доме, у Пяти Углов, Раскольников во
время пожара, ночью, вытащил из одной квартиры, уже загоревшейся, двух маленьких детей и был при
этом обожжен.
Кроме того, вы брат особы, которая меня очень интересовала, и, наконец, от
самой этой особы
в свое
время я ужасно много и часто слыхал о вас, из чего и заключил, что вы имеете над нею большое влияние; разве
этого мало?
Эта догадка, еще даже вчера, во
время самых сильных тревог и отчаяния, начала укрепляться
в нем.
Он стоял, смотрел и не верил глазам своим: дверь, наружная дверь, из прихожей на лестницу, та
самая,
в которую он давеча звонил и вошел, стояла отпертая, даже на целую ладонь приотворенная: ни замка, ни запора, все
время, во все
это время! Старуха не заперла за ним, может быть, из осторожности. Но боже! Ведь видел же он потом Лизавету! И как мог, как мог он не догадаться, что ведь вошла же она откуда-нибудь! Не сквозь стену же.
В следующую же ночь, с свойственною одним бурсакам дерзостью, он пролез чрез частокол
в сад, взлез на дерево, которое раскидывалось ветвями на
самую крышу дома; с дерева перелез он на крышу и через трубу камина пробрался прямо
в спальню красавицы, которая
в это время сидела перед свечою и вынимала из ушей своих дорогие серьги.
Сама Агафья Матвеевна не
в силах была не только пококетничать с Обломовым, показать ему каким-нибудь признаком, что
в ней происходит, но она, как сказано, никогда не сознавала и не понимала
этого, даже забыла, что несколько
времени назад
этого ничего не происходило
в ней, и любовь ее высказалась только
в безграничной преданности до гроба.
— Я
сам не занимался
этим предметом, надо посоветоваться с знающими людьми. Да вот-с,
в письме пишут вам, — продолжал Иван Матвеевич, указывая средним пальцем, ногтем вниз, на страницу письма, — чтоб вы послужили по выборам: вот и славно бы! Пожили бы там, послужили бы
в уездном суде и узнали бы между тем
временем и хозяйство.
«Посмотреть ли на нее еще или нет?.. Ну,
в последний раз!» — сказал я
сам себе и высунулся из коляски к крыльцу.
В это время maman с тою же мыслью подошла с противоположной стороны коляски и позвала меня по имени. Услыхав ее голос сзади себя, я повернулся к ней, но так быстро, что мы стукнулись головами; она грустно улыбнулась и крепко, крепко поцеловала меня
в последний раз.
Нагнувшись над червяком, Катенька сделала
это самое движение, и
в то же
время ветер поднял косыночку с ее беленькой шейки.