Неточные совпадения
Во
время минут
этих Мышкину становится понятно необычайное слово о том, что «
времени больше не будет». То же
самое говорит и Кириллов: «
Времени больше не будет, потому что не надо.
Время не предмет, а идея. Погаснет
в уме».
Нужно при
этом помнить, что Шатов проповедует совсем то же
самое, что, от себя уже, проповедует и Достоевский
в «Дневнике писателя». С такою, казалось бы, огненною убежденностью и
сам Достоевский все
время твердит: «я верую
в православие, верую, что новое пришествие Христа совершится
в России»… Но публицист не смеет произнести последнего слова, он старается скрыть его даже от себя. И со страшною, нечеловеческою правдивостью
это слово договаривает художник: а
в бога —
в бога я буду веровать…
Но, очевидно, не
эту живую жизнь имеет
в виду великий разум художника, говорящий устами Версилова. Ведь идея бессмертия души существует «многие тысячи лет», человечество не проходит мимо
этой идеи, а, напротив, все
время упирается
в нее. А мы все ищем. Не
в этом живая жизнь, которую чует Достоевский. Но не от него мы узнаем,
в чем же она. Он
сам не знает.
«
В середине работы на Левина находили минуты, во
время которых он забывал то, что делал, ему становилось легко, и
в эти же
самые минуты ряд его выходил почти так же ровен и хорош, как и у Тита.
В ямской избе
в это время умирает больной ямщик дядя Федор. Умирает спокойно и как будто просто — до того просто, что ужасом трогает душу
эта необычайная простота. Ямщик Серега просит больного отдать ему свои сапоги и просьбою
этою ясно обнаруживает уверенность, что
самому Федору их уже не носить. Кухарка подхватывает...
«Как они все уверены, — и те, которые работают, так же как и те, которые заставляют их работать, что
это так и должно быть, что
в то
время, как дома их брюхатые бабы работают непосильную работу, и дети их,
в скуфеечках, перед скорой голодной смертью, старчески улыбаются, суча ножками, им должно строить
этот глупый, ненужный дом какому-то глупому и ненужному человеку, одному из тех
самых, которые разоряют и грабят их».
Это настроение уже не покидало меня и
в самой Греции. Все
время во мне жило чувство, которое я испытал, когда
в волнах Эгейского моря увидел живого Тритона… Отпечатки козьих копыт у ручья. Кто
это был здесь? Вислоухие греческие козы с толстоногими козлятами пили воду, или веселые забияки-сатиры спускались сюда утром вон из той рощи?
Жизнь, как таковая, мир
сам по себе начинают представляться человеку отягченными какою-то великою виною. Анаксимандр Милетский
в своей натур-философской системе учит, что видимый наш мир, выделяясь из Беспредельного, совершает как бы прегрешение. «Из чего произошли все вещи,
в это они, погибая, превращаются по требованию правды, ибо им приходится
в определенном порядке
времени претерпеть за неправду кару и возмездие».
Так
это или не так, но факт
сам по себе характерен: оргийные праздники бога «избытка сил» оказываются передвинутыми из благодатной осени
в студеную зиму,
время «нужды». Зима с вызываемым ею оскудением жизненных сил и ранняя весна с опьяняющим подъемом
этих сил на почве зимнего их оскудения — вот
время, когда над людьми царит Дионис.
Но
время шло. Дифирамб превратился
в трагедию. Вместо Диониса на подмостки сцены выступили Прометеи, Этеоклы, Эдипы, Антигоны. Однако основное настроение хора осталось прежним. Герои сцены могли бороться, стремиться, — все они были для хора не больше, как масками того же страдающего бога Диониса. И вся жизнь сплошь была тем же Дионисом. Долго
сами эллины не хотели примириться с
этим «одионисированием» жизни и, пожимая плечами, спрашивали по поводу трагедии...
Наконец, и
сама трагедия —
эта форма наивысшего будто бы утверждения жизни — начинает по
временам вызывать
в Ницше «старые сомнения о влиянии искусства».
«Одно из
самых больших преступлений
в психологии, — говорит Ницше, —
это то, что любовь была подменена альтруизмом
в то
время, как она есть присоединение к себе или уделение от чрезмерного богатства личности.
Случилось
это во
время франко-прусской войны. Молодой Ницше был начальником санитарного отряда. Ему пришлось попасть
в самый ад перевязочных пунктов и лазаретов. Что он там испытал, об
этом он и впоследствии никогда не мог рассказывать. Когда, много позже, друг его Эрвин Роде спросил его, что ему пришлось видеть на войне
в качестве санитара, Ницше с мукою и ужасом ответил...
Эта особенность Диониса многознаменательна. Можно объяснять ее тем, что Дионис позже других богов пришел
в Элладу, что ему приходилось постепенно завоевывать то признание, каким естественно пользовались боги олимпийские. Однако особенность
эта в то же
время глубоко лежит
в самом существе Диониса.
Наши мысли о жизни, наши нахождения тайно и незаметно для нас определяются чем-то, лежащим вне нашего сознания. Сознательное «я» думает, ищет, обретает дорогу, победительно вступает на нее — и не подозревает, что его все
время толкал именно
в этом направлении его неучитываемый «
Сам», великий разум его тела. Человек смотрит на мир, думает, что можно верить своим глазам…
Неточные совпадения
В военное
время человек
этот наделал бы чудес: его бы послать куда-нибудь пробраться сквозь непроходимые, опасные места, украсть перед носом у
самого неприятеля пушку, —
это его бы дело.
— Ради
самого Христа! помилуй, Андрей Иванович, что
это ты делаешь! Оставлять так выгодно начатый карьер из-за того только, что попался начальник не того… Что ж
это? Ведь если на
это глядеть, тогда и
в службе никто бы не остался. Образумься, образумься. Еще есть
время! Отринь гордость и самолюбье, поезжай и объяснись с ним!
Одна из них нарочно прошла мимо его, чтобы дать ему
это заметить, и даже задела блондинку довольно небрежно толстым руло своего платья, а шарфом, который порхал вокруг плеч ее, распорядилась так, что он махнул концом своим ее по
самому лицу;
в то же
самое время позади его из одних дамских уст изнеслось вместе с запахом фиалок довольно колкое и язвительное замечание.
Все мысли их были сосредоточены
в это время в самих себе: они думали, каков-то будет новый генерал-губернатор, как возьмется за дело и как примет их.
Сперва ученый подъезжает
в них необыкновенным подлецом, начинает робко, умеренно, начинает
самым смиренным запросом: не оттуда ли? не из того ли угла получила имя такая-то страна? или: не принадлежит ли
этот документ к другому, позднейшему
времени? или: не нужно ли под
этим народом разуметь вот какой народ?