Неточные совпадения
— Это вздор-с вы говорите! — забормотал он. — Я
знаю и исполняю правила масонов не хуже
вашего! Я не болтун, но перед государем моим я счел бы себя за подлеца говорить неправду или даже скрывать что-нибудь от него.
— Это я
знаю, — подхватил тот уклончиво, — но при этом я наслышан и о
вашей полной независимости от чужих мнений: вы никогда и никому не бываете вполне подчинены!.. Такова, pardon, об вас общая молва.
— Крикун же вы! — заметил он. — И чего же вы будете еще требовать от Петербурга, — я не понимаю!.. Из Петербурга меня прислали ревизовать
вашу губернию и будут, конечно, ожидать результатов моей ревизии, которых пока никто и не
знает, ни даже я сам.
У Марфина вертелось на языке сказать: «Не хитрите, граф, вы
знаете хорошо, каковы бы должны быть результаты
вашей ревизии; но вы опутаны грехом; вы, к стыду
вашему, сблизились с племянницей губернатора, и вам уже нельзя быть между им и губернией судьей беспристрастным и справедливым!..»
Знаю, великий учитель, что везде; но только не близ Вас, не в
Вашем Вифлееме, не в
Вашей больнице, в которую я просил бы Вас взять меня в качестве доктора.
— Но я,
ваше преосвященство, говоря откровенно, даже не
знаю хорошенько, в чем и сама-то христовщина состоит, а между тем бы интересно было это для меня, — извините моей глупой любознательности.
—
Ваш вислоухий извозчик и погребец-то не
знает что такое!.. Рылся-рылся я в санях-то… — проговорил он, ставя на стол погребец, обитый оленьей шкуркой и жестяными полосами.
— Поезжайте и поезжайте! — повторял он. — Это вам говорю я… человек, который, вы
знаете, как любит вас, и как высоко я ценю
вашу гражданскую мощь и мудрость!
— Адрес
вашей матери вы
знаете? — спрашивал он.
— Я сейчас вам докажу! — начала она со свойственною ей ясностью мыслей. — Положим, вы женитесь на восемнадцатилетней девушке; через десять лет вам будет пятьдесят, а ей двадцать восемь; за что же вы загубите молодую жизнь?.. Жене
вашей захочется в свете быть, пользоваться удовольствиями, а вы будете желать сидеть дома, чтобы отдохнуть от службы, чтобы почитать что-нибудь, что, я
знаю, вы любите!
—
Вашего губернатора я отчасти
знаю, потому что сам был губернатором в смежной с ним губернии, и мне всегда казалось странным: как только я откажу от места какому-нибудь плутоватому господину,
ваш губернатор сейчас же примет его к себе, и наоборот: когда он выгонял от себя чиновника, я часто брал того к себе, и по большей части оказывалось, что чиновник был честный и умный.
— Князя, конечно, я лично не
знал до сего времени, — продолжал Крапчик, — но, судя по
вашим рассказам, я его представлял себе совершенно иным, нежели каким увидал…
Он с приставленною к груди
вашей шпагою водит вас по ужасному полу, нарочно изломанному и перековерканному, и тут же объясняет, что так мы странствуем в жизни: прошедшее для нас темно, будущее неизвестно, и мы
знаем только настоящее, что шпага, приставленная к груди, может вонзиться в нее, если избираемый сделает один ложный шаг, ибо он не видит пути, по которому теперь идет, и не может распознавать препятствий, на нем лежащих.
— Не то что башмак, я не так выразился, — объяснил доктор. — Я хотел сказать, что вы могли остаться для нее добрым благотворителем, каким вы и были. Людмилы я совершенно не
знал, но из того, что она не ответила на
ваше чувство, я ее невысоко понимаю; Сусанна же ответит вам на толчок
ваш в ее сердце, и скажу даже, — я тоже, как и вы, считаю невозможным скрывать перед вами, — скажу, что она пламенно желает быть женой
вашей и масонкой, — это мне, не дальше как на днях, сказала gnadige Frau.
— В таком случае вам, конечно,
ваши семейные дела и отношения лучше
знать! — уступил доктор.
«На днях я
узнал, — писал Зверев (он говорил неправду:
узнал не он, а Миропа Дмитриевна, которая, будучи руководима своим природным гением, успела разнюхать все подробности), —
узнал, что по почтовому ведомству очистилось в
Вашей губернии место губернского почтмейстера, который по болезни своей и по неудовольствию с губернатором смещен. Столь много ласкаемый по
Вашему письму Александром Яковлевичем, решился я обратиться с просьбой к нему о получении этого места».
— Но это невозможно! — возразил было Аггей Никитич. —
Ваша прислуга может бог
знает что подумать!
— О, помилуйте,
ваше превосходительство!.. — подхватил Тулузов, хотя и
знал, что Артасьев был только еще статский советник, и потом, вынув из кармана безыменный билет, на котором внушительно красовалась цифра: тридцать тысяч, почтительно подал его Ивану Петровичу.
— Собственное мое сердце,
ваше превосходительство: я сам вышел из людей бедных и
знаю, что образование нам необходимее даже, чем богатым людям, и если на мои деньги хоть десять мальчиков получат воспитание, так бог и за то меня вознаградит.
Вы когда-то говорили мне, что для меня способны пожертвовать многим, — Вы не лгали это, — я верил Вам, и если, не скрою того, не вполне отвечал
Вашему чувству, то потому, что мы слишком родственные натуры, слишком похожи один на другого, — нам нечем дополнять друг друга; но теперь все это изменилось; мы, кажется, можем остаться друзьями, и я хочу подать Вам первый руку: я слышал, что Вы находитесь в близких, сердечных отношениях с Тулузовым; нисколько не укоряю Вас в этом и даже не считаю вправе себя это делать, а только советую Вам опасаться этого господина; я не думаю, чтобы он был искренен с Вами: я сам испытал его дружбу и недружбу и
знаю, что первая гораздо слабее последней.
— На самом деле ничего этого не произойдет, а будет вот что-с: Аксинья, когда Валерьян Николаич будет владеть ею беспрепятственно, очень скоро надоест ему, он ее бросит и вместе с тем, видя
вашу доброту и снисходительность, будет от вас требовать денег, и когда ему покажется, что вы их мало даете ему, он, как муж, потребует вас к себе: у него, как вы хорошо должны это
знать, семь пятниц на неделе; тогда, не говоря уже о вас, в каком же положении я останусь?
Об разных укорах и намеках, которые Вы мне пишете, я не хочу и говорить, потому что все они несправедливы; но что касается до высылки к Вам крестьянки Аксиньи, то я по закону никакого права не имею этого сделать: мы можем наших крестьян отчуждать из своего владения, а нарушать их браки не в нашей власти; муж Аксиньи, который ее привез теперь сюда, очень хорошо это
знает, и мне очень странна показалась
Ваша просьба: неужели Вы думали, что я позволю себе высылать Вам
ваших любовниц?
— Почтеннейший господин Урбанович, — заговорил Аггей Никитич, — вы мне сказали такое радостное известие, что я не
знаю, как вас и благодарить!.. Я тоже, если не смею себя считать другом Егора Егорыча, то прямо говорю, что он мой благодетель!.. И я, по случаю
вашей просьбы, вот что-с могу сделать… Только позвольте мне посоветоваться прежде с женой!..
— Но чтобы люди
ваши не разгласили этого. Вы
знаете, как они любопытны и болтливы…
— Контора у меня здесь маленькая и совершенно безвыгодная, — начал он, — но, считая себя виноватым, что не приехал к вам в губернский город представиться, и как супруга
ваша справедливо мне приказывала через почтальона, что она и вы очень обижаетесь, что все мы, почтмейстера, точно будто бы
знать не хотим своего начальника, но видит создатель, что это я по робости моей сделал и что я готов с полным моим удовольствием исполнить всегда, что следует…
— Как христианку, я, будучи отцом
вашим духовным,
знаю вас и стану с вами беседовать, как со страждущей и ищущей. Егор Егорыч, может быть, говорил вам о краеугольном камне, на коем основан и утвержден наш орден…
— Нет, он заснул, и вы
знаете, как он с поступления
вашего в ложу стал спокойно почивать.
— Позвольте, позвольте! — остановил Егора Егорыча отец Василий. — Вас,
вашего племянника и его мать,
вашу сестрицу, я
знаю давно, с Москвы еще, и
знаю хорошо… Сестрица
ваша, скажу это при всем моем уважении к ней, умела только любить сына и желала баловать его.
— Как же не понять, помилуйте! Не олухи же они царя небесного! — горячился Иван Петрович. — И теперь вопрос, как в этом случае действовать в
вашу пользу?.. Когда по начальству это шло, я взял да и написал, а тут как и что я могу сделать?.. Конечно, я сегодня поеду в клуб и буду говорить тому, другому, пятому, десятому; а кто их
знает, послушают ли они меня; будут, пожалуй, только хлопать ушами… Я даже не
знаю, когда и баллотировка наступит?..
— Вы ошибаетесь!.. Это не предрассудок! Тогда какое же это будет дворянское сословие, когда в него может поступить каждый, кто получит крест, а кресты стали давать нынче за деньги… Признаюсь, я не понимаю правительства, которое так поступает!.. Иначе уж лучше совсем уничтожить дворянское сословие, а то где же тут будет какая-нибудь преемственность крови?.. Что же касается до
вашего жертвователя, то я не
знаю, как на это взглянет дворянство, но сам я лично положу ему налево.
— Кроме всего этого, — продолжал он, — есть еще одно, по-моему, самое важное для вас и для меня обстоятельство. Вы теперь вдова, вдова в продолжение десяти месяцев. Все очень хорошо
знают, что вы разошлись с мужем, не бывши беременною, и вдруг вас постигнет это, что весьма возможно, и вы не дальше как сегодня выражали мне опасения
ваши насчет этого!
— Почти ни с кем! — проговорил Аггей Никитич. — Все как-то не до того было!.. Впрочем, в этом,
знаете, самом дальнем отсюда городке имел честь быть представлен
вашей, кажется, родственнице, madame Ченцовой, у которой — что, вероятно, известно вам — супруг скончался в Петербурге.
— Да я и сам не
знаю как! — отвечал наивно Аггей Никитич. — Она замуж выходила в этом городишке, и мне вместе с другими было прислано приглашение… Я думаю, что ж, неловко не ехать, так как она родственница
ваша!..
— Вижу, — произнес с многодумчивым выражением в лице Егор Егорыч, — и потому вот я какой имел бы план… Не
знаю, понравится ли он вам… Вы останетесь погостить у меня и напишете
вашей жене, чтобы она также приехала в Кузьмищево, так как я желаю поближе с ней познакомиться… Приедет она?
— Но только наперед
знайте, что я буду к жене
вашей безжалостен и с беспощадностью объясню ей все безобразие ее поступков! — дополнил Егор Егорыч.
— Вас я
знал еще девочкой, потом слышал
вашу артистическую игру, когда вы участвовали в концерте с теперешним
вашим супругом.
— А я и не
знала, что вы арфу
вашу даже кутаете, чтобы она не простудилась.
—
Ваше превосходительство, — отвечал ему Тулузов почтительно, — к несчастию, я
знаю поговорку, что у семи нянек дитя без глазу.
— Однако донос не показывает его благородства; и главное, по какому поводу ему мешаться тут? А потом, самое дело повел наш тамошний долговязый дуралей-исправник, которого — все очень хорошо
знают —
ваш муж почти насильно навязал дворянству, и неужели же Егор Егорыч все это
знает и также действует вместе с этими господами? Я скорей умру, чем поверю этому. Муж мой, конечно, смеется над этим доносом, но я, как женщина, встревожилась и приехала спросить вас, не говорил ли вам чего-нибудь об этом Егор Егорыч?
Кто такой собственно
ваш супруг, я не
знаю, но мне досконально известно, что та фамилия, которую он принял на себя, принадлежала одному молодому мещанину, убитому какими-то бродягами, похитившими у него деньги и паспорт.
Молодого человека этого очень хорошо
знал доктор Сверстов и даже производил следствие об убийстве его, вместе с чинами полиции; но каким образом билет этого убитого мещанина очутился в руках
вашего супруга, вы уж его спросите; он, конечно, объяснит вам это!
— Но каково же всего этого дожидаться? Муж еще, может быть, спокойнее меня, потому что он хорошо
знает и сумеет, конечно, доказать, что все это ложь; но что же я должна буду чувствовать, а между тем, Егор Егорыч, я дочь
вашего преданного и верного друга!.. Сжальтесь вы хоть сколько-нибудь надо мною!
— Нет-с! Тот,
знаете, человек военный, мало в дела входит… Надобно задобрить советника, в отделение которого поступят
ваши бумаги.
Прямо из трактира он отправился в театр, где, как нарочно, наскочил на Каратыгина [Каратыгин Василий Андреевич (1802—1853) — трагик, актер Александринского театра.] в роли Прокопа Ляпунова [Ляпунов Прокопий Петрович (ум. в 1611 г.) — сподвижник Болотникова в крестьянском восстании начала XVII века, в дальнейшем изменивший ему.], который в продолжение всей пьесы говорил в духе патриотического настроения Сверстова и, между прочим, восклицал стоявшему перед ним кичливо Делагарди: «Да
знает ли
ваш пресловутый Запад, что если Русь поднимется, так вам почудится седое море!?» Ну, попадись в это время доктору его gnadige Frau с своим постоянно антирусским направлением, я не
знаю, что бы он сделал, и не ручаюсь даже, чтобы при этом не произошло сцены самого бурного свойства, тем более, что за палкинским обедом Сверстов выпил не три обычные рюмочки, а около десяточка.
Добрый властитель Москвы по поводу таких толков имел наконец серьезное объяснение с обер-полицеймейстером; причем оказалось, что обер-полицеймейстер совершенно не
знал ничего этого и, возвратясь от генерал-губернатора, вызвал к себе полицеймейстера, в районе которого случилось это событие, но тот также ничего не ведал, и в конце концов обнаружилось, что все это устроил без всякого предписания со стороны начальства толстенький частный пристав, которому обер-полицеймейстер за сию проделку предложил подать в отставку; но важеватый друг актеров, однако, вывернулся: он как-то долез до генерал-губернатора, встал перед ним на колени, расплакался и повторял только: «
Ваше сиятельство!
— Он… — начал нескладно объяснять поручик. — У меня,
ваше сиятельство, перед тем, может, дня два куска хлеба во рту не бывало, а он говорит через своего Савку… «Я, говорит, дам тебе сто рублей, покажи только, что меня
знаешь, и был мне друг!..» А какой я ему друг?.. Что он говорит?.. Но тоже голод,
ваше сиятельство… Иные от того людей режут, а я что ж?.. Признаюсь в том… «Хорошо, говорю, покажу, давай только деньги!..»
— А такое, что он, — принялся рассказывать камер-юнкер, — по своему делу подобрал было каких-то ложных свидетелей, из числа которых один пьяный отставной поручик сегодня заявил генерал-губернатору, что он был уговорен и подкуплен
вашим мужем показать, что он когда-то
знал господина Тулузова и
знал под этой самой фамилией.
— Для Тулузова хуже всего то, что он — я не
знаю, известно ли вам это, — держался на высоте своего странного величия исключительно благосклонностию к нему нашего добрейшего и благороднейшего князя, который, наконец, понял его и, как мне рассказывал управляющий канцелярией, приказал дело господина Тулузова, которое хотели было выцарапать из
ваших мест, не требовать, потому что князю даже от министра по этому делу последовало весьма колкого свойства предложение.
— Я пришел к вам, отец Василий, дабы признаться, что я, по поводу
вашей истории русского масонства, обещая для вас журавля в небе, не дал даже синицы в руки; но теперь, кажется, изловил ее отчасти, и случилось это следующим образом: ехав из Москвы сюда, я был у преосвященного Евгения и, рассказав ему о
вашем положении, в коем вы очутились после варварского поступка с вами цензуры,
узнал от него, что преосвященный — товарищ
ваш по академии, и, как результат всего этого, сегодня получил от владыки письмо, которое не угодно ли будет вам прочесть.
— О-то, боже мой, я же вас
знаю! — воскликнула аптекарша. — Но скажите, неужели
ваш город всегда такой скучный?