Неточные совпадения
От полноты чувств Ченцов стал даже говорить дяде «
ты» вместо «вы».
— Сергей Николаич, Сергей Николаич! — проговорила она, осторожно будя мужа. —
От исправника к
тебе рассыльный: тело надобно завтра поднимать какого-то убитого!..
— Что такое с
тобой, Людмила? — произнесла она. — Я прошу, наконец умоляю
тебя не секретничать
от меня!
— Душечка, ангел мой! — воскликнула адмиральша. — Напиши ему
от меня…
Ты видишь, как дрожат у меня руки.
—
Ты забываешь мою слабую грудь! — проговорила она нежным и сентиментальным голосом и слегка отстраняясь
от мужа.
— Нет врешь,
ты не уйдешь
от меня! Лошадей!! — закричал было Петр Григорьич, но на том и смолк, потому что грохнулся со стула длинным телом своим на пол. Прибежавшие на этот стук лакеи нашли барина мертвым.
— Но все-таки бери с собой кого-нибудь! — не отставала
от него Катрин. — Ну, хоть управляющего, что ли… Он, конечно, знает здешнюю местность лучше, чем
ты!
— Если уж
ты так любишь охотиться, — говорила она, — так езди лучше со псовой охотой, и я с
тобой стану ездить… По крайней мере я не буду тогда мучиться
от скуки и
от страха за
тебя, а то это ужасно, что я переживаю, — пощади
ты меня, Валерьян!
— Как
ты не хочешь понять, что это
от любви к
тебе проистекает! — проговорила жалобным голосом Катрин.
«Ах, говорит, братец, на
тебе записку, ступай
ты к частному приставу Адмиралтейской части, — я теперь, говорит, ему дом строю на Васильевском острову, — и попроси
ты его
от моего имени разыскать твою жену!..» Господин частный пристав расспросил меня, как и что, и приказал мне явиться к ним дня через два, а тем временем, говорит, пока разыщут; туточе же, словно нарочно, наш один мужик встретился со мной в трактире и говорит мне: «Я, говорит, Савелий, твою жену встретил, идет нарядная-пренарядная!..
— Нет, не буду! — повторил Углаков и, показав потом язык Максиньке, отвернулся
от него и стал разговаривать с Лябьевым. —
Ты куда отсюда?
Князь непременно ожидал, что дворяне предложат ему жалованье тысяч в десять, однако дворяне на это промолчали: в то время не так были тороваты на всякого рода пожертвования, как ныне, и до князя даже долетали фразы вроде такой: «Будь доволен тем, что и отчета с
тебя по постройке дома не взяли!» После этого, разумеется, ему оставалось одно: отказаться вовсе
от баллотировки, что он и сделал, а ныне прибыл в Москву для совершения, по его словам, каких-то будто бы денежных операций.
— Ах, нет, он меня любит, но любит и карты, а
ты представить себе не можешь, какая это пагубная страсть в мужчинах к картам! Они забывают все: себя, семью, знакомятся с такими людьми, которых в дом пустить страшно. Первый год моего замужества, когда мы переехали в Москву и когда у нас бывали только музыканты и певцы, я была совершенно счастлива и покойна; но потом год
от году все пошло хуже и хуже.
— И неужели, Муза,
ты не могла отвлечь своим влиянием Аркадия Михайлыча
от подобного общества?
— А я
тебя и не спросила еще, — сказала Муза Николаевна, укутывая сестру в передней, — получила ли
ты письмо
от мамаши из деревни?
—
Ты ошибаешься! Без поощрений гораздо сильнее влюбляются! — полувоскликнула Муза Николаевна, и так как в это время занавес поднялся, то она снова обратилась на сцену, где в продолжение всего второго акта ходил и говорил своим трепетным голосом небольшого роста и с чрезвычайна подвижным лицом курчавый Жорж де-Жермани, и
от впечатления его с несколько приподнятыми плечами фигуры никто не мог избавиться.
В последнем явлении, когда Жорж потащил Варнера в объятую огнем хижину, крича: «В ад, в ад
тебя!» — Тулузов тоже беспокойно пошевелился в своем кресле и совершенно отвернулся
от сцены.
— Потому, что подобные старичишки опаснее всяких змей!.. Узнала ли
ты от него что-нибудь?
— Рад этому он не будет, это он хитрит, пусть только хоть не мешается в это дело,
от которого ему не может быть ни тепло, ни холодно… Просила
ты его об этом?
— Все это вздор и пустяки! — продолжал тот. — На людей, начинающих возвышаться, всегда возводят множество клевет и сплетен, которые потом, как комары
от холода, сразу все пропадают; главное теперь не в том; я имею к
тебе еще другую, более серьезную для меня просьбу: продать мне твою эту маленькую деревню Федюхину, в сорок или пятьдесят душ, кажется.
— С
тобой сегодня говорить нельзя, — сказал он, — рассвирепела
от болтовни Марфина, как тигрица, и кидается на всех.
— Изволь, скажу! Ты-то вот не видел, а я заметила, что она ажно в спину
тебе смотрит, как
ты отвернешься
от нее, а как повернулся к ней, сейчас глаза в сторону и отведет.
— Это и хорошо!.. Но теперь о
тебе собственно, — начал Тулузов, и голос его принял явно уже оттенок строгости, —
ты мне всем обязан: я
тебя спас
от Сибири; я возвел
тебя в главноуправляющие по откупу, но если
ты мне будешь служить не с усердием, то я с
тобой строго распоряжусь и сошлю
тебя туда, куда ворон костей не занашивал.
— Ну,
ты ему скажи, что пусть пока терпит все, и дай ему
от меня десять рублей… Вели только, чтобы он
тебе всякий раз говорил, куда он возит госпожу свою.
—
Ты удалила
от себя Углакова окончательно? — начала она несколько укоризненным тоном.
В кофейной Печкина вечером собралось обычное общество: Максинька, гордо восседавший несколько вдали
от прочих на диване, идущем по трем стенам; отставной доктор Сливцов, выгнанный из службы за то, что обыграл на бильярде два кавалерийских полка, и продолжавший затем свою профессию в Москве: в настоящем случае он играл с надсмотрщиком гражданской палаты, чиновником еще не старым, который, получив сию духовную должность, не преминул каждодневно ходить в кофейную, чтобы придать себе, как он полагал, более светское воспитание; затем на том же диване сидел франтоватый господин, весьма мизерной наружности, но из аристократов, так как носил звание камер-юнкера, и по поводу этого камер-юнкерства рассказывалось, что когда он был облечен в это придворное звание и явился на выход при приезде императора Николая Павловича в Москву, то государь, взглянув на него, сказал с оттенком неудовольствия генерал-губернатору: «Как
тебе не совестно завертывать таких червяков, как в какие-нибудь коконы, в камер-юнкерский мундир!» Вместе с этим господином приехал в кофейную также и знакомый нам молодой гегелианец, который наконец стал уж укрываться и спасаться
от m-lle Блохи по трактирам.
— Господь с ними, с этими сильными мира сего! Им говоришь, а они подозревают
тебя и думают, что лжешь, того не понимая, что разве легко это говорить! — воскликнул он и, не сев с Егором Егорычем в сани, проворно ушел
от него.
— Он… — начал нескладно объяснять поручик. — У меня, ваше сиятельство, перед тем, может, дня два куска хлеба во рту не бывало, а он говорит через своего Савку… «Я, говорит, дам
тебе сто рублей, покажи только, что меня знаешь, и был мне друг!..» А какой я ему друг?.. Что он говорит?.. Но тоже голод, ваше сиятельство… Иные
от того людей режут, а я что ж?.. Признаюсь в том… «Хорошо, говорю, покажу, давай только деньги!..»
—
Ты меня совершенно не понимаешь! — перебила мужа с явным неудовольствием gnadige Frau. — Я подозреваю только, не повлиял ли на Сусанну Николаевну кто-нибудь из ученых и не отвратил ли ее
от масонства; вот что мучит ее теперь…
Я знаю, что они это устраивают, и полагаю, что
ты будешь записан у них раньше всех, потому что всякий раз, как я бываю у них, муж и жена
тебя до небес расхваливают, — проговорила Миропа Дмитриевна, очень довольная подобным желанием Аггея Никитича, так как это могло его несколько сблизить с откупщиком и с милой откупщицей; кроме того, такое благородное развлечение, как дворянские собрания, отвлечет Аггея Никитича
от других гадких удовольствий, которые, может быть, он устраивает себе где-нибудь по деревням.
— Ну да, я знаю его! — подхватила Миропа Дмитриевна. — Краснорожий из себя, и
от него, говорят, жена убегала… И что
ты за почтальон такой, чтобы передавать письма?
— А того офицера, с которым
ты уезжала
от мужа? — спросил вдруг Аггей Никитич.
— Ну, это я еще посмотрю, как он спрячется
от меня! — проговорил мрачным голосом Аггей Никитич и после того отнесся строго к лакею: — Если
ты врешь, что камер-юнкер уехал в Москву, так это бесполезно: я перешарю всю усадьбу!
— О да, разумеется! — говорила ей в ответ Марья Станиславовна, и, когда откупщица
от нее убралась, она немедля же позвала к себе свою наперсницу Танюшу и почти крикнула ей: —
Ты знаешь: Аггея Никитича, который, говорят, будто бы там чем-то болен, лечит мой муж?!
Как
ты смел позволить себе через какие-нибудь два-три дома
от нас завести себе любовницу — эту потаскушку-аптекаршу?
Ответ
от Сверстова он очень скоро получил, в коем тот писал ему: «Гряди, и я бы сам пошел за
тобой, но начинаю уж хворать и на прощанье хочу побранить
тебя за то, что
ты, по слухам, сильно сбрендил в деле Тулузова, который, говорят, теперь совершенно оправдан, и это останется грехом на твоей душе».
— Еще ругается, пропоец этакий!.. Ну, приди
ты у меня в другой раз, я те спроважу в полицию! — проговорил ему вслед солдат; письмо Янгуржеева, впрочем, он отдал Лябьевым,
от которых через горничную получил новое приказание никогда не принимать Янгуржеева.
— Янгуржеева нельзя прогнать,
ты не знаешь его!.. Если только я ему нужен, так он всюду будет меня встречать: на этом вот бульваре, на тротуаре, в обществе! Я всегда его терпеть не мог и никогда не имел силы спастись
от него.
Ты жизнь всего творишь
от тленья,
Из тьмы изводишь в вечный свет,
Чудесной силой обновленья
Воздвинствуешь — и смерти нет.
К себе
от нас
ты воззвал брата,
Из плоти дух
ты сотворил...
— Положим, что башмаки она уж износила! — заметил Лябьев. — Кроме того, если Терхов просил
тебя передать
от него предложение Сусанне, так, может быть, они заранее об этом переговорили: они за границей целый год каждый день виделись.
— Но зачем мне с ним видеться? — начала она с вопроса. — Подать ему какую-нибудь надежду
от себя — это опасно; может быть,
ты и я в этом ошибаемся, и это совсем не то…
— Не спорю, но
ты согласись, что мне лучше не видеться с Терховым, и
от этого надобно уехать как можно скорей, завтра же!
— Еще бы
тебе не видеть и не слышать, когда
ты только об этом и думаешь! Но вот что, мое сокровище: я не оставлю
тебя здесь и увезу с собой в Москву;
ты здесь окружена только тем, чего уж нельзя возвратить, а того, что
ты желаешь видеть, нет около
тебя. Кроме того, последнее твое видение может и сбыться: Терхов в самом деле может умереть
от тоски! — решилась уж немножко припугнуть сестру Муза Николаевна.
— А я вам также могу сообщить новость! Я получила письмо, и
ты не можешь вообразить себе,
от кого… — обратилась она к мужу. —
От Аггея Никитича!
Неточные совпадения
Конечно, не один Евгений // Смятенье Тани видеть мог; // Но целью взоров и суждений // В то время жирный был пирог // (К несчастию, пересоленный); // Да вот в бутылке засмоленной, // Между жарким и блан-манже, // Цимлянское несут уже; // За ним строй рюмок узких, длинных, // Подобно талии твоей, // Зизи, кристалл души моей, // Предмет стихов моих невинных, // Любви приманчивый фиал, //
Ты,
от кого я пьян бывал!
Так, полдень мой настал, и нужно // Мне в том сознаться, вижу я. // Но так и быть: простимся дружно, // О юность легкая моя! // Благодарю за наслажденья, // За грусть, за милые мученья, // За шум, за бури, за пиры, // За все, за все твои дары; // Благодарю
тебя.
Тобою, // Среди тревог и в тишине, // Я насладился… и вполне; // Довольно! С ясною душою // Пускаюсь ныне в новый путь //
От жизни прошлой отдохнуть.
Кто б ни был
ты, о мой читатель, // Друг, недруг, я хочу с
тобой // Расстаться нынче как приятель. // Прости. Чего бы
ты за мной // Здесь ни искал в строфах небрежных, // Воспоминаний ли мятежных, // Отдохновенья ль
от трудов, // Живых картин, иль острых слов, // Иль грамматических ошибок, // Дай Бог, чтоб в этой книжке
ты // Для развлеченья, для мечты, // Для сердца, для журнальных сшибок // Хотя крупицу мог найти. // За сим расстанемся, прости!
Певец Пиров и грусти томной, // Когда б еще
ты был со мной, // Я стал бы просьбою нескромной //
Тебя тревожить, милый мой: // Чтоб на волшебные напевы // Переложил
ты страстной девы // Иноплеменные слова. // Где
ты? приди: свои права // Передаю
тебе с поклоном… // Но посреди печальных скал, // Отвыкнув сердцем
от похвал, // Один, под финским небосклоном, // Он бродит, и душа его // Не слышит горя моего.
Замечу кстати: все поэты — // Любви мечтательной друзья. // Бывало, милые предметы // Мне снились, и душа моя // Их образ тайный сохранила; // Их после муза оживила: // Так я, беспечен, воспевал // И деву гор, мой идеал, // И пленниц берегов Салгира. // Теперь
от вас, мои друзья, // Вопрос нередко слышу я: // «О ком твоя вздыхает лира? // Кому, в толпе ревнивых дев, //
Ты посвятил ее напев?