Неточные совпадения
Ну-с, государь
ты мой (Мармеладов вдруг как будто вздрогнул, поднял голову и в упор посмотрел на своего слушателя), ну-с, а на другой же день, после всех сих мечтаний (то есть это будет ровно пять суток назад тому) к вечеру, я хитрым обманом, как тать в нощи, похитил у Катерины Ивановны
от сундука ее ключ, вынул, что осталось из принесенного жалованья, сколько всего уж не помню, и вот-с, глядите на меня, все!
От Свидригайловых-то,
от Афанасия-то Ивановича Вахрушина чем
ты их убережешь, миллионер будущий, Зевес, их судьбою располагающий?
—
Тебе чего? — крикнул он, вероятно удивляясь, что такой оборванец и не думает стушевываться
от его молниеносного взгляда.
— Экая морская каюта, — закричал он, входя, — всегда лбом стукаюсь; тоже ведь квартирой называется! А
ты, брат, очнулся? Сейчас
от Пашеньки слышал.
Когда
ты таким мошенническим образом удрал
от меня и квартиры не сказал, меня вдруг такое зло взяло, что я положил
тебя разыскать и казнить.
— Будем ценить-с. Ну так вот, брат, чтобы лишнего не говорить, я хотел сначала здесь электрическую струю повсеместно пустить, так чтобы все предрассудки в здешней местности разом искоренить; но Пашенька победила. Я, брат, никак и не ожидал, чтоб она была такая… авенантненькая [Авенантненькая — приятная, привлекательная (
от фр. avenant).]… а? Как
ты думаешь?
— Да чего
ты так… Что встревожился? Познакомиться с
тобой пожелал; сам пожелал, потому что много мы с ним о
тебе переговорили… Иначе
от кого ж бы я про
тебя столько узнал? Славный, брат, он малый, чудеснейший… в своем роде, разумеется. Теперь приятели; чуть не ежедневно видимся. Ведь я в эту часть переехал.
Ты не знаешь еще? Только что переехал. У Лавизы с ним раза два побывали. Лавизу-то помнишь, Лавизу Ивановну?
— Денег? Вот
тебе на! Да из твоих же собственных. Давеча артельщик был,
от Вахрушина, мамаша прислала; аль и это забыл?
— Врешь
ты, деловитости нет, — вцепился Разумихин. — Деловитость приобретается трудно, а с неба даром не слетает. А мы чуть не двести лет как
от всякого дела отучены… Идеи-то, пожалуй, и бродят, — обратился он к Петру Петровичу, — и желание добра есть, хоть и детское; и честность даже найдется, несмотря на то, что тут видимо-невидимо привалило мошенников, а деловитости все-таки нет! Деловитость в сапогах ходит.
— Да; черт его принес теперь; может быть, расстроил все дело. А заметил
ты, что он ко всему равнодушен, на все отмалчивается, кроме одного пункта,
от которого из себя выходит: это убийство…
— Тут, брат, стыдливость, молчаливость, застенчивость, целомудрие ожесточенное, и при всем этом — вздохи, и тает, как воск, так и тает! Избавь
ты меня
от нее, ради всех чертей в мире! Преавенантненькая!.. Заслужу, головой заслужу!
— Уверяю, заботы немного, только говори бурду, какую хочешь, только подле сядь и говори. К тому же
ты доктор, начни лечить
от чего-нибудь. Клянусь, не раскаешься. У ней клавикорды стоят; я ведь,
ты знаешь, бренчу маленько; у меня там одна песенка есть, русская, настоящая: «Зальюсь слезьми горючими…» Она настоящие любит, — ну, с песенки и началось; а ведь
ты на фортепианах-то виртуоз, мэтр, Рубинштейн… Уверяю, не раскаешься!
— Фу, как
ты глуп иногда! Вчерашний хмель сидит… До свидания; поблагодари
от меня Прасковью Павловну свою за ночлег. Заперлась, на мой бонжур сквозь двери не ответила, а сама в семь часов поднялась, самовар ей через коридор из кухни проносили… Я не удостоился лицезреть…
Говорит она нам вдруг, что
ты лежишь в белой горячке и только что убежал тихонько
от доктора, в бреду, на улицу и что
тебя побежали отыскивать.
— Какая у
тебя дурная квартира, Родя, точно гроб, — сказала вдруг Пульхерия Александровна, прерывая тягостное молчание, — я уверена, что
ты наполовину
от квартиры стал такой меланхолик.
— Вот что, Дуня, — начал он серьезно и сухо, — я, конечно, прошу у
тебя за вчерашнее прощения, но я долгом считаю опять
тебе напомнить, что
от главного моего я не отступаюсь. Или я, или Лужин. Пусть я подлец, а
ты не должна. Один кто-нибудь. Если же
ты выйдешь за Лужина, я тотчас же перестаю
тебя сестрой считать.
— Одним словом, я выхожу за Петра Петровича, — продолжала Дунечка, — потому что из двух зол выбираю меньшее. Я намерена честно исполнить все, чего он
от меня ожидает, я, стало быть, его не обманываю… Зачем
ты так сейчас улыбнулся?
Зачем
ты требуешь
от меня геройства, которого и в тебе-то, может быть, нет?
Ну, как
ты думаешь: можно ли таким выражением
от Лужина так же точно обидеться, как если бы вот он написал (он указал на Разумихина), али Зосимов, али из нас кто-нибудь?
— Послушай, послушай, послушай, ведь это серьезно, ведь это… Что ж это после этого, черт! — сбился окончательно Разумихин, холодея
от ужаса. — Что
ты им расскажешь? Я, брат… Фу, какая же
ты свинья!
— Значит,
от убытка бог избавил: на прошлой неделе ужасно просил меня, чтобы как-нибудь
тебе, Порфирий, отрекомендоваться, а вы и без меня снюхались… Где у
тебя табак?
От него надо Дуню оберегать… вот это я и хотел сказать
тебе, слышишь?
— Ура! — закричал Разумихин, — теперь стойте, здесь есть одна квартира, в этом же доме,
от тех же хозяев. Она особая, отдельная, с этими нумерами не сообщается, и меблированная, цена умеренная, три горенки. Вот на первый раз и займите. Часы я вам завтра заложу и принесу деньги, а там все уладится. А главное, можете все трое вместе жить, и Родя с вами… Да куда ж
ты, Родя?
— Брат! Что
ты с матерью делаешь! — прошептала она со взглядом, горевшим
от негодования.
Еще бы не ужас, что
ты живешь в этой грязи, которую так ненавидишь, и в то же время знаешь сама (только стоит глаза раскрыть), что никому
ты этим не помогаешь и никого ни
от чего не спасаешь!
«Иисус говорит ей: не сказал ли я
тебе, что если будешь веровать, увидишь славу божию? Итак, отняли камень
от пещеры, где лежал умерший. Иисус же возвел очи к небу и сказал: отче, благодарю
тебя, что
ты услышал меня. Я и знал, что
ты всегда услышишь меня; но сказал сие для народа, здесь стоящего, чтобы поверили, что
ты послал меня. Сказав сие, воззвал громким голосом: Лазарь! иди вон. И вышел умерший...
— Лжешь
ты все! — завопил Раскольников, уже не удерживаясь, — лжешь, полишинель [Полишинель — шут, паяц (
от фр. polichinelle).] проклятый! — и бросился на ретировавшегося к дверям, но нисколько не струсившего Порфирия.
— Соня! Как
ты смела брать
от него десять рублей! О глупая! Подай сейчас эти десять рублей — вот!
— И зачем, зачем я ей сказал, зачем я ей открыл! — в отчаянии воскликнул он через минуту, с бесконечным мучением смотря на нее, — вот
ты ждешь
от меня объяснений, Соня, сидишь и ждешь, я это вижу; а что я скажу
тебе? Ничего ведь
ты не поймешь в этом, а только исстрадаешься вся… из-за меня! Ну вот,
ты плачешь и опять меня обнимаешь, — ну за что
ты меня обнимаешь? За то, что я сам не вынес и на другого пришел свалить: «страдай и
ты, мне легче будет!» И можешь
ты любить такого подлеца?
Матери я про этоничего не расскажу, но буду говорить о
тебе беспрерывно и скажу
от твоего имени, что
ты придешь очень скоро.
— Ну, вот и
ты! — начала она, запинаясь
от радости. — Не сердись на меня, Родя, что я
тебя так глупо встречаю, со слезами: это я смеюсь, а не плачу.
Ты думаешь, я плачу? Нет, это я радуюсь, а уж у меня глупая привычка такая: слезы текут. Это у меня со смерти твоего отца,
от всего плачу. Садись, голубчик, устал, должно быть, вижу. Ах, как
ты испачкался.
— О, изволь, это сколько
тебе угодно! И
от чистого сердца, Соня,
от чистого сердца…
Неточные совпадения
Хлестаков. Да у меня много их всяких. Ну, пожалуй, я вам хоть это: «О
ты, что в горести напрасно на бога ропщешь, человек!..» Ну и другие… теперь не могу припомнить; впрочем, это все ничего. Я вам лучше вместо этого представлю мою любовь, которая
от вашего взгляда… (Придвигая стул.)
А уж Тряпичкину, точно, если кто попадет на зубок, берегись: отца родного не пощадит для словца, и деньгу тоже любит. Впрочем, чиновники эти добрые люди; это с их стороны хорошая черта, что они мне дали взаймы. Пересмотрю нарочно, сколько у меня денег. Это
от судьи триста; это
от почтмейстера триста, шестьсот, семьсот, восемьсот… Какая замасленная бумажка! Восемьсот, девятьсот… Ого! за тысячу перевалило… Ну-ка, теперь, капитан, ну-ка, попадись-ка
ты мне теперь! Посмотрим, кто кого!
Купцы. Да уж куда милость твоя ни запроводит его, все будет хорошо, лишь бы, то есть,
от нас подальше. Не побрезгай, отец наш, хлебом и солью: кланяемся
тебе сахарцом и кузовком вина.
Анна Андреевна. Ну да, Добчинский, теперь я вижу, — из чего же
ты споришь? (Кричит в окно.)Скорей, скорей! вы тихо идете. Ну что, где они? А? Да говорите же оттуда — все равно. Что? очень строгий? А? А муж, муж? (Немного отступя
от окна, с досадою.)Такой глупый: до тех пор, пока не войдет в комнату, ничего не расскажет!