Неточные совпадения
— А у
тебя разве ноги отсохли, что
ты не можешь постоять?
Ты видишь, я озабочен — так и подожди! Не належался еще там? Сыщи письмо, что я вчера
от старосты получил. Куда
ты его дел?
—
Ты же
от почтальона принял его: грязное такое!
— Понимаешь ли
ты, — сказал Илья Ильич, — что
от пыли заводится моль? Я иногда даже вижу клопа на стене!
— Это
от нечистоты, — перебил Обломов. — Что
ты все врешь!
— Что ж делать? — вот он чем отделывается
от меня! — отвечал Илья Ильич. — Он меня спрашивает! Мне что за дело?
Ты не беспокой меня, а там, как хочешь, так и распорядись, только чтоб не переезжать. Не может постараться для барина!
— Постой, постой! Куда
ты? — остановил его Обломов. — У меня еще есть дело, поважнее. Посмотри, какое я письмо
от старосты получил, да реши, что мне делать.
— Ведь у
тебя останется сдача
от красненькой.
Илье Ильичу не нужно было пугаться так своего начальника, доброго и приятного в обхождении человека: он никогда никому дурного не сделал, подчиненные были как нельзя более довольны и не желали лучшего. Никто никогда не слыхал
от него неприятного слова, ни крика, ни шуму; он никогда ничего не требует, а все просит. Дело сделать — просит, в гости к себе — просит и под арест сесть — просит. Он никогда никому не сказал
ты; всем вы: и одному чиновнику и всем вместе.
— А! Э! Вот
от кого! — поднялось со всех сторон. — Да как это он еще жив по сю пору? Поди
ты, еще не умер! Ну, слава Богу! Что он пишет?
— А
ты не знаешь, — перебил Штольц, — в Верхлёве пристань хотят устроить и предположено шоссе провести, так что и Обломовка будет недалеко
от большой дороги, а в городе ярмарку учреждают…
Ужели никогда не удастся взглянуть на оригиналы и онеметь
от ужаса, что
ты стоишь перед произведением Микеланджело, Тициана и попираешь почву Рима?
—
Ты сказал давеча, что у меня лицо не совсем свежо, измято, — продолжал Обломов, — да, я дряблый, ветхий, изношенный кафтан, но не
от климата, не
от трудов, а
от того, что двенадцать лет во мне был заперт свет, который искал выхода, но только жег свою тюрьму, не вырвался на волю и угас. Итак, двенадцать лет, милый мой Андрей, прошло: не хотелось уж мне просыпаться больше.
— Не увидимся с Ольгой… Боже мой!
Ты открыл мне глаза и указал долг, — говорил он, глядя в небо, — где же взять силы? Расстаться! Еще есть возможность теперь, хотя с болью, зато после не будешь клясть себя, зачем не расстался? А
от нее сейчас придут, она хотела прислать… Она не ожидает…
— Что это
тебя не дождешься? Где
ты шатаешься? — строго спросил Тарантьев, подавая ему свою мохнатую руку. — И твой старый черт совсем
от рук отбился: спрашиваю закусить — нету, водки — и той не дал.
—
От какого это центра? Зачем он
тебе нужен? Лежать-то?
— Ах
ты, Боже мой, какая мука! — говорил он весь в поту
от страха и неловкого положения.
—
Ты забыл, сколько беготни, суматохи и у жениха и у невесты. А кто у меня,
ты, что ли, будешь бегать по портным, по сапожникам, к мебельщику? Один я не разорвусь на все стороны. Все в городе узнают. «Обломов женится — вы слышали?» — «Ужели? На ком? Кто такая? Когда свадьба?» — говорил Обломов разными голосами. — Только и разговора! Да я измучусь, слягу
от одного этого, а
ты выдумал: свадьба!
— Что
ты такой нахмуренный сегодня? Молчишь?
Ты не рад? Я думала,
ты с ума сойдешь
от радости, а он точно спит. Проснитесь, сударь, с вами Ольга!
— Вот что, Ольга, я думаю, — сказал он, — у меня все это время так напугано воображение этими ужасами за
тебя, так истерзан ум заботами, сердце наболело то
от сбывающихся, то
от пропадающих надежд,
от ожиданий, что весь организм мой потрясен: он немеет, требует хоть временного успокоения…
—
Ты сомневаешься в моей любви? — горячо заговорил он. — Думаешь, что я медлю
от боязни за себя, а не за
тебя? Не оберегаю, как стеной, твоего имени, не бодрствую, как мать, чтоб не смел коснуться слух
тебя… Ах, Ольга! Требуй доказательств! Повторю
тебе, что если б
ты с другим могла быть счастливее, я бы без ропота уступил права свои; если б надо было умереть за
тебя, я бы с радостью умер! — со слезами досказал он.
— Я не могу стоять: ноги дрожат. Камень ожил бы
от того, что я сделала, — продолжала она томным голосом. — Теперь не сделаю ничего, ни шагу, даже не пойду в Летний сад: все бесполезно —
ты умер!
Ты согласен со мной, Илья? — прибавила она потом, помолчав. — Не упрекнешь меня никогда, что я по гордости или по капризу рассталась с
тобой?
— Разве
ты знаешь… — говорил Обломов, не зная, куда деваться
от смущенья.
Прости, что сам я до сих пор не избавил
тебя от хлопот.
—
Ты получаешь пять
от меня! — сказал вдруг Штольц. — Куда ж
ты их деваешь?
—
Ты очень хорошо знаешь, — заметил Штольц, — иначе бы не
от чего было краснеть. Послушай, Илья, если тут предостережение может что-нибудь сделать, то я всей дружбой нашей прошу, будь осторожен…
— Послушай, Михей Андреич, уволь меня
от своих сказок; долго я, по лености, по беспечности, слушал
тебя: я думал, что у
тебя есть хоть капля совести, а ее нет.
Ты с пройдохой хотел обмануть меня: кто из вас хуже — не знаю, только оба вы гадки мне. Друг выручил меня из этого глупого дела…
— Вон, мерзавец! — закричал Обломов, бледный, трясясь
от ярости. — Сию минуту, чтоб нога твоя здесь не была, или я убью
тебя, как собаку!
— Что ж? примем ее как новую стихию жизни… Да нет, этого не бывает, не может быть у нас! Это не твоя грусть; это общий недуг человечества. На
тебя брызнула одна капля… Все это страшно, когда человек отрывается
от жизни… когда нет опоры. А у нас… Дай Бог, чтоб эта грусть твоя была то, что я думаю, а не признак какой-нибудь болезни… то хуже. Вот горе, перед которым я упаду без защиты, без силы… А то, ужели туман, грусть, какие-то сомнения, вопросы могут лишить нас нашего блага, нашей…
—
Ты его не оставишь, не бросишь? — говорила она, не отнимая рук
от шеи мужа.
—
Ты ли это, Андрей? — спросил Обломов едва слышно
от волнения, как спрашивает только после долгой разлуки любовник свою подругу.
—
Ты ли это, Илья? — упрекал он. —
Ты отталкиваешь меня, и для нее, для этой женщины!.. Боже мой! — почти закричал он, как
от внезапной боли. — Этот ребенок, что я сейчас видел… Илья, Илья! Беги отсюда, пойдем, пойдем скорее! Как
ты пал! Эта женщина… что она
тебе…
Неточные совпадения
Хлестаков. Да у меня много их всяких. Ну, пожалуй, я вам хоть это: «О
ты, что в горести напрасно на бога ропщешь, человек!..» Ну и другие… теперь не могу припомнить; впрочем, это все ничего. Я вам лучше вместо этого представлю мою любовь, которая
от вашего взгляда… (Придвигая стул.)
А уж Тряпичкину, точно, если кто попадет на зубок, берегись: отца родного не пощадит для словца, и деньгу тоже любит. Впрочем, чиновники эти добрые люди; это с их стороны хорошая черта, что они мне дали взаймы. Пересмотрю нарочно, сколько у меня денег. Это
от судьи триста; это
от почтмейстера триста, шестьсот, семьсот, восемьсот… Какая замасленная бумажка! Восемьсот, девятьсот… Ого! за тысячу перевалило… Ну-ка, теперь, капитан, ну-ка, попадись-ка
ты мне теперь! Посмотрим, кто кого!
Купцы. Да уж куда милость твоя ни запроводит его, все будет хорошо, лишь бы, то есть,
от нас подальше. Не побрезгай, отец наш, хлебом и солью: кланяемся
тебе сахарцом и кузовком вина.
Анна Андреевна. Ну да, Добчинский, теперь я вижу, — из чего же
ты споришь? (Кричит в окно.)Скорей, скорей! вы тихо идете. Ну что, где они? А? Да говорите же оттуда — все равно. Что? очень строгий? А? А муж, муж? (Немного отступя
от окна, с досадою.)Такой глупый: до тех пор, пока не войдет в комнату, ничего не расскажет!