Неточные совпадения
В ответ на
это Марфин пожал плечами и
сделал из лица мину, как бы говорившую: «Но где ж их взять, когда других и нет?»
—
Это очень легко
сделать: прошу вас пожаловать за мной, — подхватил предводитель и, еще раз взглянув мельком, но пристально на сидевшего в боскетной сенатора, провел Марфина через кабинет и длинный коридор в свою спальню, освещенную двумя восковыми свечами, стоявшими на мозаиковом с бронзовыми ободочками столике, помещенном перед небольшим диванчиком.
—
Это, конечно, на вашем месте
сделал бы то же самое каждый, — поспешил вывернуться губернский предводитель, — и я изъявляю только мое опасение касательно того, чтобы враги наши не воспользовались вашей откровенностью.
— Дослушайте, пожалуйста, и дайте договорить, а там уж и
делайте ваши замечания, — произнес он досадливым голосом и продолжал прежнюю свою речь: — иначе и не разумел, но… (и Марфин при
этом поднял свой указательный палец) все-таки желательно, чтоб в России не было ни масонов, ни энциклопедистов, а были бы только истинно-русские люди, истинно-православные, любили бы свое отечество и оставались бы верноподданными.
Дамы тоже были немало поражены: одни пожимали плечами, другие тупились, третьи переглядывались значительными взглядами, хотя в то же время — нельзя
этого утаить — многие из них
сделали бы с величайшим удовольствием то, что
сделала теперь Клавская.
Все
это Ченцов
делал и говорил, разумеется, чтобы раздосадовать Марфина, но тот оставался невозмутим.
Марфин сначала вспыхнул, а потом сильно нахмурился; Ченцов не ошибся в расчете: Егору Егорычу более всего был тяжел разговор с племянником о масонстве, ибо он в
этом отношении считал себя много и много виноватым; в дни своих радужных чаяний и надежд на племянника Егор Егорыч предполагал образовать из него искреннейшего, душевного и глубоко-мысленного масона; но, кроме того духовного восприемства, думал
сделать его наследником и всего своего материального богатства, исходатайствовав вместе с тем, чтобы к фамилии Ченцов была присоединена фамилия Марфин по тому поводу, что Валерьян был у него единственный родственник мужского пола.
—
Это черт их дери!.. Революционное или примирительное стремление они имели! — воскликнул Ченцов. — Но главное, как рассказывал нам полковой командир, они, канальи, золото умели
делать: из неблагородных металлов превращать в благородные… Вы знавали, дядя, таких?
Разговор затем на несколько минут приостановился; в Ченцове тоже происходила борьба: взять деньги ему казалось на
этот раз подло, а не взять — значило лишить себя возможности существовать так, как он привык существовать. С ним, впрочем, постоянно встречалось в жизни нечто подобное. Всякий раз,
делая что-нибудь, по его мнению, неладное, Ченцов чувствовал к себе отвращение и в то же время всегда выбирал
это неладное.
Людмила и
это делала, но тут же, закашлявшись, отдавала Ченцову трубку назад.
— Прелесть!.. Прелесть что такое!.. Но к чему однако все
это сводится?.. Ба!.. Вот что!.. Поздравляю, поздравляю вас!.. — говорил он,
делая Людмиле ручкой.
Сенатор в
это время, по случаю беспрерывных к нему визитов и представлений, сидел в кабинете за рабочим столом, раздушенный и напомаженный, в форменном с камергерскими пуговицами фраке и в звезде. Ему
делал доклад его оглоданный правитель дел, стоя на ногах, что, впрочем, всегда несколько стесняло сенатора, вежливого до нежности с подчиненными, так что он каждый раз просил Звездкина садиться, но тот, в силу, вероятно, своих лакейских наклонностей, отнекивался под разными предлогами.
Марфин, как обыкновенно он
это делал при свиданиях с сильными мира сего, вошел в кабинет топорщась. Сенатор, несмотря что остался им не совсем доволен при первом их знакомстве, принял его очень вежливо и даже с почтением. Он сам пододвинул ему поближе к себе кресло, на которое Егор Егорыч сейчас же и сел.
— Он был у меня!.. — доложил правитель дел, хотя собственно он должен был бы сказать, что городничий представлялся к нему, как стали
это делать, чрез две же недели после начала ревизии, почти все вызываемые для служебных объяснений чиновники, являясь к правителю дел даже ранее, чем к сенатору, причем, как говорили злые языки, выпадала немалая доля благостыни в руки Звездкина.
По-моему, напротив, надобно дать полное спокойствие и возможность графу дурачиться; но когда он начнет уже
делать незаконные распоряжения, к которым его, вероятно, только еще подготовляют, тогда и собрать не слухи, а самые дела, да с
этим и ехать в Петербург.
— Да, уж потрудитесь, — отвечал Крапчик и, вынув из письменного стола нужный для писем
этого рода гербовый лист, подал его вместе с пером и чернильницей Ченцову, который, в свою очередь, тоже совершенно спокойно и самым правильным образом написал
это заемное письмо: он привык и умел
это делать.
Получив обязательство и положив его в карман, Крапчик ожидал и желал, чтобы гость убирался; но Ченцов и не думал
этого делать; напротив, оставив хозяина в кабинете, он перешел в маленькую гостиную к Катрин и сел с нею рядом на диване.
Члены полиции имели постоянным правилом своим по делам
этого рода
делать срывы с кого только возможно; но Сверстов, никогда ни по какому делу не бравший ни копейки, страшно восставал против таких поборов и не доносил о том по начальству единственно из чувства товарищества, так как и сам был все-таки чиновник.
M-me Клавская ответила ему нежной улыбкой и величественно пошла по зале, помахивая опахалом на свою немножко чересчур раскрытую грудь, и для чего она
это делала — неизвестно, потому что в зале даже было холодновато.
О, сколько беспокойств и хлопот причинил старушке
этот вывоз дочерей: свежего, нового бального туалета у барышень не было, да и денег, чтобы
сделать его, не обреталось; но привезти на такой блестящий бал, каковой предстоял у сенатора, молодых девушек в тех же платьях, в которых они являлись на нескольких балах, было бы решительно невозможно, и бедная Юлия Матвеевна, совсем почти в истерике, объездила всех местных модисток, умоляя их сшить дочерям ее наряды в долг; при
этом сопровождала ее одна лишь Сусанна, и не ради туалета для себя, а ради того, чтобы Юлия Матвеевна как-нибудь не умерла дорогой.
— Но что же собственно они изображали
этим своим беснованием и для чего они его
делали? — произнес с удивлением Крапчик.
—
Это мы посмотрим, посмотрим; я вот попригляжусь к здешним мужикам, когда их лечить буду!.. — говорил доктор, мотая головой: он втайне давно имел намерение попытаться распространять масонство между мужиками, чтобы
сделать его таким образом более народным, чем оно до сих пор было.
Она прежде всего перестала приходить поутру здороваться с отцом, причем он обыкновенно ее крестил, а Катрин целовала у него руку; вечером она тоже не стала соблюдать
этой церемонии, так что Крапчик, наконец, заметил ей, почему она
этого не
делает.
Таким образом, все
это сделает совершенно понятною ту мрачную и тяжелую сцену, которая произошла между отцом и дочерью за обедом — единственным временем, когда они видались между собою.
—
Это не я-с приказывал, а он сам себе, пьяница, требовал! — закричал уже Крапчик на всю столовую. — И ты с ним пила, и чокалась, и сидела потом вдвоем до трех часов ночи, неизвестно что
делая и о чем беседуя.
— Тогда пусть она пошлет за доктором!.. Я не смею
этого сделать, не зная, угодно ли
это будет ей, или нет! — произнес Крапчик с насмешкой.
Но к нему и тут пришла на помощь его рассудительность: во-первых, рассчитывал он, Катрин никак не умрет от любви, потому что наследовала от него крепкую и здоровую натуру, способную не только вынести какую-нибудь глупую и неудавшуюся страсть, но что-нибудь и посильнее; потом, если бы даже и постигнуло его, как отца, такое несчастие, то, без сомнения, очень тяжело не иметь близких наследников, но что ж прикажете в
этом случае
делать?
—
Это легко
сделать!.. Недоимку соберу… — произнес самонадеянно молодой человек.
В донесении
этом управляющий прежде всего объяснил, что недоимка с крестьян им почти вся собрана, а затем следовало довольно неприятное известие, что на днях, по чьему-то безымянному доносу, к ним в имение приезжала земская полиция, в сопровождении сенаторского чиновника,
делать дознания о злоупотреблениях будто бы господином Крапчиком помещичьей власти, но что он, управляющий, водя крестьян к допросам, строго воспрещал им что-либо показывать на господина, угрожая, в противном случае, ссылкою на поселение, и что вследствие
этого никто из крестьян ничего не показал в подтверждение доноса.
— Да, но только
этот закон не распространяется на ревизующих губернии сенаторов! — возразил Звездкин. — По высочайше утвержденной инструкции, данной графу в руководство, он может
делать дознания не только что по доносам, но даже по слухам, дошедшим до него.
— Хоть князю, по крайней мере, напишите, — произнес покорным голосом Крапчик, — и главная моя просьба в том, чтобы вы, не откладывая времени, теперь же
это сделали; а то при ваших хлопотах и тревогах, пожалуй, вы забудете.
Адмиральша не совсем доверчиво посмотрела на дочь и уж станции через две после
этого разговора начала будто бы так, случайно, рассуждать, что если бы Ченцов был хоть сколько-нибудь честный человек, то он никогда бы не позволил себе
сделать того, что он
сделал, потому что он женат.
— Что уж мне беречь себя! — полувоскликнула старушка. — Вы бы только были счастливы, вот о чем каждоминутно молитва моя! И меня теперь то больше всего тревожит, — продолжала она глубокомысленным тоном, — что Людмила решительно не желает, чтобы Егор Егорыч бывал у нас; а как мне
это сделать?..
— Вы напрасно не едете!.. Церковь
эта очень известная в Москве; ее строил еще Меншиков [Меншиков Александр Данилович (1673—1729) — один из сподвижников Петра I.], и она до сих пор называется башнею Меншикова… Потом она сгорела от грома, стояла запустелою, пока не подцепили ее
эти, знаете, масоны, которые
сделали из нее какой-то костел.
Барышни и адмиральша обмирали, опасаясь, что новый знакомый их, пожалуй, выскажет что-нибудь еще более обидное для Егора Егорыча, а потому, чтобы помешать
этому, Юлия Матвеевна нашлась
сделать одно, что проговорила...
Панночка в отчаянии и говорит ему: «Сними ты с себя портрет для меня, но пусти перед
этим кровь и дай мне несколько капель ее; я их велю положить живописцу в краски, которыми будут рисовать, и тогда портрет выйдет совершенно живой, как ты!..» Офицер, конечно, — да и кто бы из нас не готов был
сделать того, когда мы для женщин жизнью жертвуем? — исполнил, что она желала…
Так
сделайте четыре раза и потом мне скажите, что увидите!..» Офицер проделал в точности, что ему было предписано, и когда в первый раз взглянул в зеркальце, то ему представилась знакомая комната забытой им панночки (при
этих словах у капитана появилась на губах грустная усмешка)…
Тот ему объяснил, что если бы офицер не обратился к нему, то теперь бы уж умер от тоски, но что
этот выстрел, которым панночка прицеливалась было в его портрет, магнетизер направил в нее самое, и все
это он мог
сделать, потому что был масон.
Сусанна, столь склонная подпадать впечатлению религиозных служб, вся погрузилась в благоговение и молитву и ничего не видела, что около нее происходит; но Егор Егорыч, проходя от старосты церковного на мужскую половину, сейчас заметил, что там, превышая всех на целую почти голову, рисовался капитан Зверев в полной парадной форме и с бакенбардами, необыкновенно плотно прилегшими к его щекам: ради
этой цели капитан обыкновенно каждую ночь завязывал свои щеки косынкой, которая и прижимала его бакенбарды, что, впрочем, тогда
делали почти все франтоватые пехотинцы.
Егор Егорыч закидывал все больше свою голову назад и в то же время старался держать неподвижно ступни своих ног под прямым углом одна к другой, что было ножным знаком мастера; капитан же,
делая небольшие сравнительно с своей грудью крестики и склоняя голову преимущественно по направлению к большим местным иконам, при
этом как будто бы слегка прищелкивал своими каблуками.
Тщетно Юлия Матвеевна умоляла ее
делать прогулки, доказывая, как
это необходимо, но Людмила и слышать того не хотела…
— Непременно, завтра же! — поспешно проговорил тот. — Одно несчастье, что Карл Павлыч ведет чересчур артистическую жизнь… Притом так занят разными заказами и еще более того замыслами и планами о новых своих трудах, что я не знаю, когда он возьмется
это сделать!
— По городу ходят слухи, — продолжал Сергей Степаныч, — что родная дочь Василия Михайлыча Попова явилась к шефу жандармов и объявила, что отец заставляет ее ходить на их там дачах на собрания к Екатерине Филипповне, и когда она не хотела
этого делать, он бил ее за то, запирал в комнате и не кормил.
—
Это им обоим нисколько не помешает козни строить… Я вам никогда не рассказывал, что
эти лица со мною при покойном императоре Александре
сделали… перед тем как мне оставить министерство духовных дел? […оставить министерство духовных дел… — А.Н.Голицын оставил министерство народного просвещения, одно время объединенное с министерством духовных дел, в 1824 году.]
Егор Егорыч, услыхав
это, откинулся на задок кресла, как он всегда
делал, когда его что-нибудь поражало или сердило.
— Вы-то пуще скудны разумом! — снова воскликнул Егор Егорыч. — А знаете ли, какой в обществе ходит старый об вас анекдот, что когда вы побывали у Аракчеева, так он, когда вы ушли, сказал: «О, если бы к уму
этого человека прибавить мою волю, такой человек много бы
сделал».
— Но что же мне
делать с
этой запиской? Я недоумеваю, — произнес тот размышляющим тоном и в то же время кладя себе записку на стол.
— Да, он был когда-то и мой!.. — проговорил тем же суховатым тоном князь. — Но я всех
этих господ давным-давно потерял из виду, и что они теперь
делали, разве я знаю?
— И тот глупо
это делал, и тот!.. — не унимался Егор Егорыч.
— Ну, Егор Егорыч, — отозвался Петр Григорьич, уже вставая, с гордостью, что всегда он
делал, когда у него что-нибудь не выгорало, — вы, я вижу, желаете только оскорблять меня, а потому я больше не утруждаю вас ни
этой моей просьбой и никакой другой во всю жизнь мою не буду утруждать.