Неточные совпадения
«Злодей, — спрашивает она, — за что?..» — «А за то, говорит, что я
вот теперь тысячу женщин видел,
и ты
всех их хуже
и гаже!» Мила она ему была?
— В человеке, кроме души, — объяснил он, — существует еще агент, называемый «Архей» — сила жизни,
и вот вы этой жизненной силой
и продолжаете жить, пока к вам не возвратится душа… На это есть очень прямое указание в нашей русской поговорке: «души она — положим, мать, сестра, жена, невеста — не слышит по нем»… Значит,
вся ее душа с ним, а между тем эта мать или жена живет физическою жизнию, — то есть этим Археем.
— Не всегда, не говорите этого, не всегда! — возразил сенатор,
все более
и более принимая величавую позу. — Допуская, наконец, что во
всех этих рассказах, как во всякой сплетне, есть малая доля правды, то
и тогда раскапывать
и раскрывать, как
вот сами вы говорите, такую грязь тяжело
и, главное, трудно… По нашим законам человек, дающий взятку, так же отвечает, как
и берущий.
— Фу ты, боже мой! — произнес сенатор, пожимая плечами. —
Вот и суди тут!.. Как же
все это не противно
и не скучно?..
— Я пошутил, —
вот вам! — воскликнул он
и выкинул из кармана
все дядины деньги, которые Крапчик аккуратно пересчитал
и заявил...
—
Вот видите-с, — начал он, — доселе у меня были управляющие из моих крепостных людей, но у
всех у них оказывалось очень много родных в имении
и разных кумов
и сватов, которым они миротворили; а потому я решился взять с воли управляющего, но не иначе как с залогом, который, в случае какой-нибудь крупной плутни, я удержу в свою пользу.
Способ для того такой: вы объезжайте
всех соседних подрядчиков, которые
вот именно великим постом подряжают рабочих
и выдают им задатки,
и объявите им, чтобы крестьянам моим, на которых у меня числится недоимка, они денег на руки не выдавали, а вручали бы их вам; если же подрядчики не сделают того, вы не выдавайте недоимщикам паспортов.
«
Вот тебе на! — подумала не без иронии Миропа Дмитриевна. — Каким же это образом адмиральша, — все-таки, вероятно, женщина обеспеченная пенсией
и имеющая, может быть, свое поместье, — приехала в Москву без всякой своей прислуги?..» Обо
всех этих недоумениях она передала капитану Звереву, пришедшему к ней вечером,
и тот, не задумавшись, решил...
— Удивительно, неописанно хорошо!.. — подхватила Миропа Дмитриевна. —
И я
вот теперь припоминаю, что вы совершенно справедливо сказали, что тут какой-нибудь роман, потому что у дочери, тоже как
и у матери, лицо очень печальное, точно она
всю ночь плакала.
— Что уж мне беречь себя! — полувоскликнула старушка. — Вы бы только были счастливы,
вот о чем каждоминутно молитва моя!
И меня теперь то больше
всего тревожит, — продолжала она глубокомысленным тоном, — что Людмила решительно не желает, чтобы Егор Егорыч бывал у нас; а как мне это сделать?..
— Жизнь людей, нравственно связанных между собою, похожа на концентрические круги, у которых один центр,
и вот в известный момент два лица помещались в самом центре материального
и психического сближения; потом они переходят каждый по своему отдельному радиусу в один, в другой концентрик: таким образом
все удаляются друг от друга; но связь существенная у них, заметьте, не прервана: они могут еще сообщаться посредством радиусов
и, взаимно действуя, даже умерщвлять один другого,
и не выстрелом в портрет, а скорей глубоким помыслом, могущественным движением воли в желаемом направлении.
Но
вот однажды, часу в седьмом теплого
и ясного июньского вечера (в тот год
все лето стояло очень хорошее), над Москвой раздавался благовест ко всенощной.
— Ну,
вот видите,
и теперь вдумайтесь хорошенько, что может из этого произойти! — продолжала Миропа Дмитриевна. — Я сама была в замужестве при большой разнице в летах с моим покойным мужем
и должна сказать, что не дай бог никому испытать этого; мне было тяжело, а мужу моему еще тяжельше, потому что он, как
и вы же, был человек умный
и благородный
и все понимал.
— Поезжайте, но
вот что, постойте!.. Я ехал к вам с кляузой, с ябедой… — бормотал Егор Егорыч, вспомнив, наконец, о сенаторской ревизии. — Нашу губернию ревизуют, — вы тогда, помните, помогли мне устроить это, —
и ревизующий сенатор — граф Эдлерс его фамилия — влюбился или, — там я не знаю, — сблизился с племянницей губернатора
и все покрывает… Я привез вам докладную записку об этом тамошнего губернского предводителя.
— За неволю станешь избегать, — проговорил на это невеселым голосом Аггей Никитич, — когда хорошенькие женщины
все больше
и больше переводятся
и умирают, как умерла
вот и Людмила Николаевна!
— Ах, это вы!..
Вот кто приехал! — произнесла как бы с удивлением Муза, но вряд ли она искренно удивилась. — Подождите тут, я предуведомлю об вас мамашу
и Сусанну! — присовокупила она, но
и тут ей, кажется, предуведомлять было не для чего, — по крайней мере Сусанну, — потому что та, услыхав от сестры, кто приехал, не выразила никакого недоумения касательно приезда неожиданного гостя, а сейчас же
и прежде
всего пошла к Егору Егорычу.
—
Вот видите, прелесть моя, то, что я вам уже рассказывала
и буду дальше еще говорить, мы можем сообщать только лицам, желающим поступить в масонство
и которые у нас называются ищущими; для прочих же
всех людей это должно быть тайной глубокой.
— Теперь, моя прелесть, довольно поздно, — сказала в ответ на это gnadige Frau, — а об этом придется много говорить; кроме того, мне трудно будет объяснить
все на словах; но лучше
вот что… завтрашний день вы поутру приходите в мою комнату,
и я вам покажу такой ковер, который я собственными руками вышила по канве.
— Еще далеко не
все кончено
и едва только начато! — возразила gnadige Frau. — Теперь
вот что мы должны делать: сначала ты выпытай у Егора Егорыча, потому что мне прямо с ним заговорить об этом никакого повода нет!
— Как кажется!.. — отозвалась Катрин, потупляясь несколько. — Изволь, мы поедем; но
вот мое условие: веселись ты в Москве, как тебе угодно, только
и я с тобою буду участвовать во
всех твоих развлечениях.
— Но ваша Катрин, согласитесь!..» А Катрин
вот что такое, сударыни, отвечаю я им заранее: — Катрин прежде
всего недюжинное существо
и не лимфа, условливающая во многих особах прекрасного пола всевозможные их добродетели.
— Если это так, — заговорил он с сильным волнением, — так
вот к вам от меня не просьба, нет, а более того, мольба: когда вы приедете в Петербург, то разузнайте адрес Ченцова
и пришлите мне этот адрес; кроме того, лично повидайте Ченцова
и скажите, что я ему простил
и прощаю
все,
и пусть он требует от меня помощи, в какой только нуждается!
—
И сделайте, не робейте!.. — бормотал Егор Егорыч. — Возьмем самое дурное предположение, что вас за совершение масонского обряда лишили бы вашего сана, то —
вот вам бог порукой — я обеспечиваю вас
и вашу семью на
всю вашу жизнь; верите вы мне?
—
И этот Сен-Мартен, — продолжал тот, —
вот что, между прочим, сказал: что если кто почерпнул познания у Бема, считаемого мудрецами мира сего за сумасшедшего, то пусть
и не раскрывает никаких других сочинений, ибо у Бема есть
все, что человеку нужно знать!
—
Вот это лучше
всего! — произнесла расслабленным голосом косая дама. — После Валерьяна сделаться женой — я
и не знаю — кого…
— Нет-с, не гонку, — принялся объяснять Янгуржеев, — но Феодосий Гаврилыч, как, может быть, вам небезызвестно, агроном
и любит охранять не травы, нам полезные, а насекомых, кои вредны травам; это я знаю давно,
и вот раз, когда на вербном воскресеньи мы купили вместе
вот эти самые злополучные шарики, в которые теперь играли, Феодосий Гаврилыч приехал ко мне обедать,
и вижу я, что он
все ходит
и посматривает на окна, где еще с осени лежало множество нападавших мух,
и потом вдруг стал меня уверять, что в мае месяце мухи
все оживут, а я, по простоте моей, уверяю, что нет.
— Очень хорошо помню,
и вот этот долг! — сказал Феодосий Гаврилыч
и, вынув из бокового кармана своего чепана заранее приготовленную тысячу, подал ее Янгуржееву, который после того, поклонившись
всем общим поклоном
и проговорив на французском языке вроде того, что он желает
всем счастья в любви
и картах, пошел из комнаты.
— Почему же неумным? Бог есть разум
всего, высший ум! — возразила Зинаида Ираклиевна, вероятно, при этом думавшая: «А я
вот тебя немножко
и прихлопнула!». В то же время она взглянула на своего молодого друга, как бы желая знать, одобряет ли он ее; но тот молчал,
и можно было думать, что
все эти старички с их мнениями казались ему смешны: откровенный Егор Егорыч успел, однако, вызвать его на разговор.
— Вот-с, в этих самых стенах, — стал он повествовать, — князь Индобский подцепил нашего милого Аркашу; потом пролез ко мне в дом, как пролез
и к разным нашим обжорам, коих
всех очаровал тем, что умел есть
и много ел, а между тем он под рукою распускал слух, что продает какое-то свое большое имение,
и всюду, где только можно, затевал банк…
— Больше тебя, вислоухого, понимаю, — перебила расходившаяся вконец Аграфена Васильевна. —
И я
вот при этом барине тебе говорю, — продолжала она, указывая своей толстой рукой на Калмыка, — что если ты станешь еще вожжаться с ним, так я заберу
всех моих ребятишек
и убегу с ними в какой-нибудь табор… Будьте вы прокляты
все, картежники!
Всех бы я вас своими руками передушила…
Это, милый друг, я знаю по себе: нас ведь батьки
и матки
и весь, почесть, табор лелеют
и холят, как скотину перед праздником, чтобы отдать на убой барину богатому али, пожалуй, как нынче
вот стало, купцу, а мне того до смерти не хотелось,
и полюбился мне тут один чиновничек молоденький; на гитаре, я тебе говорю, он играл хоть бы нашим запевалам впору
и все ходил в наш, знаешь, трактир, в Грузинах…
— Тот родом французишка какой-то!.. Сначала был учителем, а теперь
вот на эту должность пробрался… Больше
всего покушать любит на чужой счет!.. Вы позовите его в Московский
и угостите обедцем, он навек вашим другом станет
и хоть каждый день будет ходить к вам обедать.
—
И всплывет-с, не беспокойтесь! Кроме того-с, в общественных местах не должно говорить о делах, а
вот лучше, — визжал член, проворно хватая со стоявшей на столе вазы фрукты
и конфеты
и рассовывая их по своим карманам, — лучше теперь прокатимся
и заедем к одной моей знакомой даме на Сретенке
и у ней переговорим обо
всем.
— Понимаю-с! — произнес, слегка мотнув головой, частный пристав. — Но
вот еще осмелюсь спросить: в тот вечер, на который мы приехали с господином Тулузовым, одно меня больше
всего поразило, —
все дамы
и кавалеры были, с позволения сказать, босиком.
— Это
вот все эти архангелы-то! — кричала она. — Черномазого, небось, не притянули — откупился; а Аркаше, может,
и того сделать не на что было:
все у него разные подлецы обобрали.
— Да
всего лучше
вот что, — начал Сергей Степаныч, — вы приезжайте в следующую среду в Английский клуб обедать! Там я вам
и скажу, когда Лев Алексеич [Лев Алексеевич — Перовский (1792—1856), министр внутренних дел.] может вас принять, а вы между тем, может быть, встретитесь в клубе с некоторыми вашими старыми знакомыми.
— Да,
вот что!.. Но, впрочем, для меня это
все равно; у меня никаких браков ни с мужем
и ни с кем бы ни было не будет больше в жизни.
— А это
вот дороже для меня
всего! — проговорил с чувством отец Василий,
и так как Егор Егорыч поднимался с своего места, то
и он не преминул встать.
Теперь бы
вот покойный Петр Григорьич полюбовался, как его зятек-то в тюрьму угодил,
и вам очень
все благодарны, что вы этого архибестию не пожалели.
— Далее мне следовало бы, — продолжал он, — начать излагать вам строго исторические факты, окончательно утвержденные
и всеми признанные; но это, полагаю, вы с большим успехом
и пользой для себя сами можете сделать, а потому
вот вам сия тетрадь, которую сначала вы, господин Зверев, прочтите, а потом
и ты, Мари, прочтешь.
—
Вот это прелестно, милей
всего! — продолжала восклицать Екатерина Петровна, имевшая то свойство, что когда она разрывала свои любовные связи, то обыкновенно утрачивала о предметах своей страсти всякое хоть сколько-нибудь доброе воспоминание
и, кроме злобы, ничего не чувствовала в отношении их.
Марью Станиславовну больше
всего обидели слова Аггея Никитича, что она его презирает. «Так для чего же я с ним сошлась? — пробежало в ее маленькой голове. — Не из-за денег же его!.. Я для него разъехалась с мужем, надо мной
вот тот же камер-юнкер
и даже Рамзаев подсмеиваются за мою любовь к нему, а он ничего этого не понимает
и за какой-то вздор еще капризничает!»
— Дама;
вот тут в кофейной офицер сказывал об этом палатскому надсмотрщику, которого теперь выгнали из службы,
и он
все нюхает, где бы ему занять, — объяснил важным тоном Максинька.
Аггей Никитич пред тем, как получить ему такое грозное послание, продолжал снова
все более
и более входить в интерес масонства, которое с прежним увлечением преподавал ему почти каждый вечер почтенный аптекарь.
И вот в один из таковых вечеров Вибель читал своему неофиту рукописную тетрадку, предуведомив его, что это — извлечение из сборника, принадлежавшего некоему ученому последователю Новикова.
—
Вот видите, какой он прелестный человек, — произнесла Муза Николаевна, —
и после
всего этого еще осмеливается писать Аркадию письма! Прочти, пожалуйста, Аграфене Васильевне письмо Янгуржеева! — прибавила она мужу.
—
Вот что-с, понимаю, — проговорил Иван Дорофеев, —
и ее справедливо называют почтенной женщиной: такая доточная
и рассудительная барыня, что
и сказать нельзя; господин доктор больше добрый, но она теперича по дому ли что, или насчет денег,
и даже по конторской части,
все это под ее распоряжением.