— Нет, не глупости! — воскликнул, в свою очередь, Живин. — Прежде, когда вот ты, а потом и я, женившись, держали ее на пушкинском идеале, она была женщина совсем хорошая; а тут, как ваши петербургские поэты стали воспевать только что не публичных женщин, а критика — ругать всю Россию наповал, она и спятила, сбилась с панталыку: сначала объявила мне, что любит другого; ну, ты знаешь, как я всегда смотрел на
эти вещи. «Очень жаль, говорю, но, во всяком случае, ни стеснять, ни мешать вам не буду!»
Неточные совпадения
— Подайте
это прошение, ну, и там подмажьте, где нужно будет! — заключила она, вероятно воображая, что говорит самую обыкновенную
вещь.
Мари на
это стихотворение не сделала ни довольного, ни недовольного вида, даже не сконфузилась ничего, а прослушала как бы самую обыкновенную
вещь.
— Да, не измените! — произнесла она недоверчиво и пошла велеть приготовить свободный нумер; а Павел отправил Ивана в гостиницу «Париж», чтобы тот с горничной Фатеевой привез ее
вещи. Те очень скоро исполнили
это. Иван, увидав, что горничная m-me Фатеевой была нестарая и недурная собой, не преминул сейчас же начать с нею разговаривать и любезничать.
В продолжение всего
этого разговора горничная Фатеевой беспрестанно входила в номер, внося разные
вещи.
Больше всего мысль его останавливалась на «Юлии и Ромео» Шекспира — на пьесе, в которой бы непременно стал играть и Неведомов, потому что ее можно было бы поставить в его щегольском переводе, и, кроме того, он отлично бы сыграл Лоренцо, монаха; а потом — взять какую-нибудь народную
вещь, хоть «Филатку и Мирошку» [«Филатка и Морошка» — водевиль в одном действии П.Г.Григорьева, впервые поставлен в 1831 году.], дать
эти роля Петину и Замину и посмотреть, что они из них сделают.
— Отлично! Отлично! Как приятно, — продолжал он, удовлетворив первое чувство голода и откидываясь на задок стула, — иметь богатого писателя приятелем: если он напишет какую-нибудь
вещь, непременно позовет слушать и накормит за
это отличным обедом.
Благодаря выпитому пуншу он едва держался на ногах и сам даже выносить ничего не мог из
вещей, а позвал для
этого дворника и едва сминающимся языком говорил ему: «Ну, ну, выноси; тебе заплатят; не даром!» Макар Григорьев только посматривал на него и покачивал головой, и когда Ванька подошел было проститься к нему и хотел с ним расцеловаться, Макар Григорьев подставил ему щеку, а не губы.
— Ах, боже мой, я завтра же отслужу и приеду для
этого в церковь! — воскликнул Павел, спохватившись и в самом деле устыдясь, что забыл подобную
вещь.
— Да, я с вами согласна в
этом; я едва дочитала его «Бедных людей», но все-таки славная
вещь!
— С Саловым ужасная
вещь случилась; он там обыгрывал какого-то молодого купчика и научил его, чтобы он фальшивый вексель составил от отца; тот составил. Салов пошел продавать его, а на бирже уж было заявлено об
этой фальши, так что их теперь обоих взяли в часть; но, вероятно, как прибавляет Марьеновский, и в острог скоро переведут.
«Мадам, ваш родственник, — и он при
этом почему-то лукаво посмотрел на меня, — ваш родственник написал такую превосходную
вещь, что до сих пор мы и наши друзья в восторге от нее; завтрашний день она выйдет в нашей книжке, но другая его
вещь встречает некоторое затруднение, а потому напишите вашему родственнику, чтобы он сам скорее приезжал в Петербург; мы тут лично ничего не можем сделать!» Из
этих слов ты поймешь, что сейчас же делать тебе надо: садись в экипаж и скачи в Петербург.
— Все зависит
это от нашего малого понимания
вещей…
— Прежде, признаюсь, когда я жил ребенком в деревне, я не замечал
этого; но потом вот, приезжая в отпуск, я увидел, что
это страшная
вещь, ужасная
вещь!..
— Или теперь
это письмо господина Белинского ходит по рукам, — продолжал капитан тем же нервным голосом, —
это, по-моему, возмутительная
вещь: он пишет-с, что католическое духовенство было когда-то и чем-то, а наше никогда и ничем, и что Петр Великий понял, что единственное спасение для русских —
это перестать быть русскими. Как хотите, господа,
этими словами он ударил по лицу всех нас и всю нашу историю.
Как хотите, все
это не глупые
вещи!
— Нет, тот женился уж!.. Теперь, говорят, другой или третий даже; впрочем, я не знаю
этого подробно, — прибавила Юлия, как бы спохватившись, что девушке не совсем идет говорить о подобных
вещах.
— Вот я недавно читал одну
вещь, которую мне товарищи прислали и которая, конечно, никогда не печатается;
это «Сцены в уголовной палате» Аксакова [«Сцены в уголовной палате» Аксакова.
В 1858 году оно было напечатано в Лондоне, в четвертой книжке «Полярной звезды» Герцена.], —
это точно что
вещь, которая заставит задуматься каждого.
Юлия в
этом случае никак не могла уже, разумеется, заступиться за Вихрова; она только молчала и с досадою про себя думала: «Вот человек! Сам бог знает какие
вещи говорит при мне, совершенно уж не стесняясь, —
это ничего, а я прослушала повесть —
это неприлично».
— Ах, мало ли, боже мой! Написан же «Монте-Кристо» без пороков! — договорился наконец инженер до своего любимого романа, в котором ему по преимуществу нравилось богатство Монте-Кристо, который мог жить, кутить и покупать всевозможные
вещи: все
это ужасно раздражительно действовало на воображение инженера.
— Так-с! Испугался очень, укравши
эти самые
вещи.
— Не знаю-с. Меня поутру, как священники-то пришли служить, замертво почесть подняли, со всеми
этими поличными моими
вещами, и прямо же тогда в острог, в лазарет, и привезли.
Будь еще у нас какие-нибудь партии, и когда одна партия восторжествовала бы, так давнула бы другую, —
это было бы еще в порядке
вещей; но у нас ничего
этого нет, а просто тираны забавляются своими жертвами, как некогда татары обращались с нами в Золотой Орде, так и мы обращаемся до сих пор с подчиненными нашими!..
Но, чтобы заставить его смотреть на
вещи, как я смотрела, его просто надобно было учить; а чтобы я смотрела по его, мне нужно было… хвастливо даже сказать… поглупеть, опошлеть, разучиться всему, чему меня учили — и, видит бог, я тысячу раз проклинала
это образование, которое дали мне…
— Не знаю,
это так ли-с! — начал говорить Вихров (ему очень уж противна показалась
эта битая и избитая фраза молодого правителя канцелярии, которую он, однако, произнес таким
вещим голосом, как бы сам только вчера открыл
это), — и вряд ли те воеводы и наместники были так дурны.
Герой мой около
этого времени напечатал еще несколько своих новых
вещей.
Что писал
это тот господин — сомневаться было нечего, потому что тут говорилось о таких
вещах, о которых он только один знал.
Неточные совпадения
Самосвистов явился в качестве распорядителя: выбранил поставленных часовых за то, что небдительно смотрели, приказал приставить еще лишних солдат для усиленья присмотра, взял не только шкатулку, но отобрал даже все такие бумаги, которые могли бы чем-нибудь компрометировать Чичикова; связал все
это вместе, запечатал и повелел самому солдату отнести немедленно к самому Чичикову, в виде необходимых ночных и спальных
вещей, так что Чичиков, вместе с бумагами, получил даже и все теплое, что нужно было для покрытия бренного его тела.
— Приятное столкновенье, — сказал голос того же самого, который окружил его поясницу.
Это был Вишнепокромов. — Готовился было пройти лавку без вниманья, вдруг вижу знакомое лицо — как отказаться от приятного удовольствия! Нечего сказать, сукна в
этом году несравненно лучше. Ведь
это стыд, срам! Я никак не мог было отыскать… Я готов тридцать рублей, сорок рублей… возьми пятьдесят даже, но дай хорошего. По мне, или иметь
вещь, которая бы, точно, была уже отличнейшая, или уж лучше вовсе не иметь. Не так ли?
— Противузаконная, однако ж,
вещь, — сказал Вишнепокромов, — капиталы не должны быть в одних <руках>.
Это теперь предмет трактатов во всей Европе. Имеешь деньги, — ну, сообщай другим: угощай, давай балы, производи благодетельную роскошь, которая дает хлеб мастерам, ремесленникам.
Герой, однако же, совсем
этого не замечал, рассказывая множество приятных
вещей, которые уже случалось ему произносить в подобных случаях в разных местах: именно в Симбирской губернии у Софрона Ивановича Беспечного, где были тогда дочь его Аделаида Софроновна с тремя золовками: Марьей Гавриловной, Александрой Гавриловной и Адельгейдой Гавриловной; у Федора Федоровича Перекроева в Рязанской губернии; у Фрола Васильевича Победоносного в Пензенской губернии и у брата его Петра Васильевича, где были свояченица его Катерина Михайловна и внучатные сестры ее Роза Федоровна и Эмилия Федоровна; в Вятской губернии у Петра Варсонофьевича, где была сестра невестки его Пелагея Егоровна с племянницей Софьей Ростиславной и двумя сводными сестрами — Софией Александровной и Маклатурой Александровной.
Этот вопрос, казалось, затруднил гостя, в лице его показалось какое-то напряженное выражение, от которого он даже покраснел, — напряжение что-то выразить, не совсем покорное словам. И в самом деле, Манилов наконец услышал такие странные и необыкновенные
вещи, каких еще никогда не слыхали человеческие уши.