Неточные совпадения
По переезде Александры Григорьевны из Петербурга в деревню, Вихров, вместе
с другим дворянством, познакомился
с ней и на первом же визите объяснил ей: «Я приехал представиться супруге генерал-адъютанта
моего государя!»
Феномен этот —
мой сосед по деревне, отставной полковник Вихров, добрый и в то же врем» бешеный, исполненный высокой житейской мудрости и вместе
с тем необразованный, как простой солдат!» Александра Григорьевна, по самолюбию своему, не только сама себя всегда расхваливала, но даже всех других людей, которые приходили
с ней в какое-либо соприкосновение.
— Не смею входить в ваши расчеты, — начала она
с расстановкою и ударением, — но,
с своей стороны, могу сказать только одно, что дружба, по-моему, не должна выражаться на одних словах, а доказываться и на деле: если вы действительно не в состоянии будете поддерживать вашего сына в гвардии, то я буду его содержать, — не роскошно, конечно, но прилично!.. Умру я, сыну
моему будет поставлено это в первом пункте
моего завещания.
— Не для себя, полковник, не для себя, а это нужно для счастья вашего сына!.. — воскликнула Александра Григорьевна. — Я для себя шагу в жизни
моей не сделала, который бы трогал
мое самолюбие; но для сына
моего, — продолжала она
с смирением в голосе, — если нужно будет поклониться, поклонюсь и я!.. И поклонюсь низенько!
— Прощай,
мой ангел! — обратилась она потом к Паше. — Дай я тебя перекрещу, как перекрестила бы тебя родная мать; не меньше ее желаю тебе счастья. Вот, Сергей, завещаю тебе отныне и навсегда, что ежели когда-нибудь этот мальчик, который со временем будет большой, обратится к тебе (по службе ли,
с денежной ли нуждой), не смей ни минуты ему отказывать и сделай все, что будет в твоей возможности, — это приказывает тебе твоя мать.
— Третье теперь-с! — говорила Александра Григорьевна, вынимая из кармана еще бумагу. — Это просьба
моя в сенат, — я сама ее сочинила…
— Все говорят,
мой милый Февей-царевич, что мы
с тобой лежебоки; давай-ка, не будем сегодня лежать после обеда, и поедем рыбу ловить… Угодно вам, полковник,
с нами? — обратился он к Михайлу Поликарпычу.
По крайней мере
с месяц после разлуки
с отцом,
мой юный герой тосковал об нем.
Каждый вечер
мои молодые люди ложились в постель — страшно перепачканные,
с полуонемелыми от усталости ногами, но счастливые и мечтающие о том, что предстоит еще впереди.
— Вот они где, лицедеи-то! — сказал он и прямо принял из рук Ваньки уже заранее приготовленную ему трубку
с длиннейшим чубуком и отчаянно затянулся из нее. — И пройде сие ядове во все жилы живота
моего, — сказал он, выпуская из себя дым.
Все эти толкованья сильно запали в молодую душу
моего героя, и одно только врожденное чувство приличия останавливало его, что он не делал
с начальством сцен и ограничивался в отношении его глухою и затаенною ненавистью.
— И
мое такое же, — отвечала Мари
с своей обычной, доброй улыбкой.
Он, по необходимости, тоже сделался слушателем и очутился в подлейшем положении: он совершенно не понимал того, что читала Мари; но вместе
с тем, стыдясь в том признаться, когда его собеседницы, по случаю прочитанного, переглядывались между собой, смеялись на известных местах, восхищались поэтическими страницами, — и он также смеялся, поддакивал им улыбкой, так что те решительно и не заметили его обмана, но втайне самолюбие
моего героя было сильно уязвлено.
— Господи боже
мой! — воскликнул Павел. — Разве в наше время женщина имеет право продавать себя? Вы можете жить у Мари, у меня, у другого, у третьего, у кого только есть кусок хлеба поделиться
с вами.
Павел пробовал было хоть на минуту остаться
с ней наедине, но решительно это было невозможно, потому что она то укладывала свои ноты, книги, то разговаривала
с прислугой; кроме того, тут же в комнате сидела, не сходя
с места, m-me Фатеева
с прежним могильным выражением в лице; и, в заключение всего, пришла Анна Гавриловна и сказала
моему герою: «Пожалуйте, батюшка, к барину; он один там у нас сидит и дожидается вас».
Все это в соединении
с постом, который строжайшим образом наблюдался за столом у Крестовниковых, распалило почти до фанатизма воображение
моего героя, так что к исповеди он стал готовиться, как к страшнейшему и грознейшему акту своей жизни.
— Так что же вы говорите, я после этого уж и не понимаю! А знаете ли вы то, что в Демидовском студенты имеют единственное развлечение для себя — ходить в Семеновский трактир и пить там? Большая разница Москва-с, где — превосходный театр, разнообразное общество, множество библиотек, так что, помимо ученья, самая жизнь будет развивать меня, а потому стеснять вам в этом случае волю
мою и лишать меня, может быть, счастья всей
моей будущей жизни — безбожно и жестоко
с вашей стороны!
— Нет, не то, врешь, не то!.. — возразил полковник, грозя Павлу пальцем, и не хотел, кажется, далее продолжать своей мысли. — Я жизни, а не то что денег, не пожалею тебе; возьми вон
мою голову, руби ее, коли надо она тебе! — прибавил он почти
с всхлипыванием в голосе. Ему очень уж было обидно, что сын как будто бы совсем не понимает его горячей любви. — Не пятьсот рублей я тебе дам, а тысячу и полторы в год, только не одолжайся ничем дяденьке и изволь возвратить ему его деньги.
— Ну так вот что,
мой батюшка, господа
мои милые, доложу вам, — начала старуха пунктуально, — раз мы, так уж сказать, извините, поехали
с Макаром Григорьичем чай пить. «Вот, говорит, тут лекарев учат, мертвых режут и им показывают!» Я, согрешила грешная, перекрестилась и отплюнулась. «Экое место!» — думаю; так, так сказать, оно оченно близко около нас, — иной раз ночью лежишь, и мнится: «Ну как мертвые-то скочут и к нам в переулок прибегут!»
Павел между тем весь вечер проговорил
с отцом Иоакимом. Они, кажется, очень между собою подружились. Юный герой
мой, к величайшему удовольствию монаха, объяснил ему...
— Постен, — начала, наконец, Фатеева как-то мрачно и потупляя свое лицо в землю, — расскажите Полю историю
моего развода
с мужем… Мне тяжело об этом говорить…
— Все мы, и я и господа чиновники, — продолжал между тем Постен, — стали ему говорить, что нельзя же это, наконец, и что он хоть и муж, но будет отвечать по закону… Он, вероятно, чтобы замять это как-нибудь, предложил Клеопатре Петровне вексель, но вскоре же затем,
с новыми угрозами, стал требовать его назад… Что же оставалось
с подобным человеком делать, кроме того, что я предложил ей
мой экипаж и лошадей, чтобы она ехала сюда.
— Вот об этом-то, друг
мой, собственно, я и хотела посоветоваться
с вами: имею ли я право воспользоваться этим векселем или нет?
— Друг
мой!.. — воскликнула Фатеева. — Я никак не могла тогда сказать вам того! Мари умоляла меня и взяла
с меня клятву, чтобы я не проговорилась вам о том как-нибудь. Она не хотела, как сама мне говорила, огорчать вас. «Пусть, говорит, он учится теперь как можно лучше!»
Герой
мой не имел никаких почти данных, чтобы воспылать сильной страстию к Мари; а между тем, пораженный известием о любви ее к другому, он на другой день не поднимался уже
с постели.
— Ах, друг
мой, я
с год еду! — все шагом: не могу, боюсь! — воскликнула княгиня, а между тем нетерпение явно уже отразилось во всей ее маленькой фигуре.
—
Моя фамилия — Вихров. Я тоже поступаю в университет и теперь вот ищу квартиру, где бы я мог остановиться вместе
с студентами.
Молодой студент
мой и
с этим был совершенно согласен.
Герой
мой вышел от профессора сильно опешенный. «В самом деле мне, может быть, рано еще писать!» — подумал он сам
с собой и решился пока учиться и учиться!.. Всю эту проделку
с своим сочинением Вихров тщательнейшим образом скрыл от Неведомова и для этого даже не видался
с ним долгое время. Он почти предчувствовал, что тот тоже не похвалит его творения, но как только этот вопрос для него, после беседы
с профессором, решился, так он сейчас же и отправился к приятелю.
— Говорил-с! — повторил Салов. — И у него обыкновенно были две темы для разговоров, это — ваше сценическое дарование и еще его серые из тонкого сукна брюки, которые он очень берег и про которые каждое воскресенье говорил сторожу: «Вычисти, пожалуйста, мне
мои серые брюки получше, я в них пойду погулять».
— Нет-с, можно, если она удовлетворяет всем требованиям
моего ума. Ведь, не правда ли, что я прав? — обратился Салов прямо уже к Павлу. — Вы, конечно, знаете, что отыскивают все философии?
— К чему вы мне все это говорите! — перебил его уже
с некоторою досадой Неведомов. — Вы очень хорошо знаете, что ни вашему уму, ни уму Вольтера и Конта, ни
моему собственному даже уму не уничтожить во мне тех верований и образов, которые дала мне
моя религия и создало воображение
моего народа.
— Я больше перелагаю-с, — подхватил Салов, — и для первого знакомства, извольте, я скажу вам одно
мое новое стихотворение. Господин Пушкин, как, может быть, вам небезызвестно, написал стихотворение «Ангел»: «В дверях Эдема ангел нежный» и проч. Я на сию же тему изъяснился так… — И затем Салов зачитал нараспев...
Она, как показалось Павлу, была
с ним нисколько не менее любезна, чем и
с Неведомовым, который был на уроке и позапоздал прийти к началу обеда, но когда он пришел, то, увидев вновь появившегося молодого человека, радостно воскликнул: «Боже
мой, Марьеновский!
— Это, должно быть,
мой Иван, — сказал
с улыбкой Павел.
Вне этой сферы, в практической жизни,
с героем
моим в продолжение этого времени почти ничего особенного не случилось, кроме разве того, что он еще больше возмужал и был из весьма уже немолодых студентов.
Мой милый друг,
с тобой схоронены
— Я не знаю, как у других едят и чье едят мужики — свое или наше, — возразил Павел, — но знаю только, что все эти люди работают на пользу вашу и
мою, а потому вот в чем дело: вы были так милостивы ко мне, что подарили мне пятьсот рублей; я желаю, чтобы двести пятьдесят рублей были употреблены на улучшение пищи в нынешнем году, а остальные двести пятьдесят — в следующем, а потом уж я из своих трудов буду высылать каждый год по двести пятидесяти рублей, — иначе я
с ума сойду от мысли, что человек, работавший на меня — как лошадь, — целый день, не имеет возможности съесть куска говядины, и потому прошу вас завтрашний же день велеть купить говядины для всех.
— О, поди-ка —
с каким гонором, сбрех только: на Кавказе-то начальник края прислал ему эту, знаешь, книгу дневную, чтобы записывать в нее, что делал и чем занимался. Он и пишет в ней: сегодня занимался размышлением о выгодах
моего любезного отечества, завтра там — отдыхал от сих мыслей, — таким шутовским манером всю книгу и исписал!.. Ему дали генерал-майора и в отставку прогнали.
— А вот что такое военная служба!.. — воскликнул Александр Иванович, продолжая ходить и подходя по временам к водке и выпивая по четверть рюмки. — Я-с был девятнадцати лет от роду, титулярный советник, чиновник министерства иностранных дел, но когда в двенадцатом году
моей матери объявили, что я поступил солдатом в полк, она встала и перекрестилась: «Благодарю тебя, боже, — сказала она, — я узнаю в нем сына
моего!»
— Знаю,
мой милый ветеран, что — нет!.. — подхватил он, подходя и трепля полковника по плечу. — Потому-то и шучу
с вами так смело.
— Оттого, что я здесь слыву богоотступником. Уверяю вас! — отнесся Александр Иванович к Павлу. — Когда я
с Кавказа приехал к одной
моей тетке, она вдруг мне говорит: — «Саша, перекрестись, пожалуйста, при мне!» Я перекрестился. — «Ах, говорит, слава богу, как я рада, а мне говорили, что ты и перекреститься совсем не можешь, потому что продал черту душу!»
— Точно так. Отец
мой тридцать лет казначеем! — проговорила она
с какою-то гордостью, обращаясь к Павлу, и затем, поведя как-то носом по воздуху, прибавила: — Какой вид тут у вас прекрасный — премиленький!
Зачем эта г-жа становая так яростно кидалась в этот вечер на
моего героя — объяснить трудно: понравился ли он ей очень, или она только хотела показать ему, что умеет обращаться
с столичными мужчинами…
— Ну, так я, ангел
мой, поеду домой, — сказал полковник тем же тихим голосом жене. — Вообразите, какое положение, — обратился он снова к Павлу, уже почти шепотом, — дяденька, вы изволите видеть, каков; наверху княгиня тоже больна,
с постели не поднимается; наконец у нас у самих ребенок в кори; так что мы целый день — то я дома, а Мари здесь, то я здесь, а Мари дома… Она сама-то измучилась; за нее опасаюсь, на что она похожа стала…
— Друг
мой, помилуй, я всего у них в первый раз, и даже сегодня разбранился
с Мари окончательно.
— И я пойду
с тобой, сокровище
мое! — говорил Павел и, обняв Фатееву, крепко поцеловал ее.
— Погодите, постойте! — перебил его Павел. — Будем говорить еще откровеннее.
С этою госпожою,
моею землячкою, которая приехала сюда в номера… вы, конечно, догадываетесь, в каких я отношениях; я ее безумно люблю, а между тем она, зная меня и бывши в совершенном возрасте, любила другого.
— Я
с этим, собственно, и пришел к тебе. Вчера ночью слышу стук в
мою дверь. Я вышел и увидал одну молоденькую девушку, которая прежде жила в номерах; она вся дрожала, рыдала, просила, чтоб ей дали убежище; я сходил и схлопотал ей у хозяйки номер, куда перевел ее, и там она рассказала мне свою печальную историю.
— Сделайте милость! — сказал Павел, смотря
с удовольствием на ее черные глаза, которые так и горели к нему страстью. — Только зачем, друг
мой, все эти мучения, вся эта ревность, для которой нет никакого повода? — сказал он, когда они ехали домой.