Неточные совпадения
Так прошел
еще день, два, три… В это время Павел
и Еспер Иваныч ездили в лес по грибы; полковник их
и туда не сопровождал
и по этому поводу сказал поговорку: «рыбка
да грибки — потерять деньки!»
Оставшись вдвоем, отец
и сын довольно долго молчали. Павел думал сам с собою: «
Да, нелегко выцарапаться из тины, посреди которой я рожден!» Полковник между тем готовил ему
еще новое испытание.
— Ну,
да теперь, ваше высокородие, Павел Михайлыч
еще молоденек. Бог даст, повозмужает
и покоренеет, а что барчик прекрасный-с
и предобрый! — говорил Симонов.
— Дурно-с вы делаете! — произнес Александр Иванович. — У нас
еще Владимир, наше красное солнышко, сказал: «Руси есть веселие пити!» Я не знаю — я ужасно люблю князя Владимира. Он ничего особенно путного не сделал, переменил лишь одно идолопоклонство на другое, но — красное солнышко,
да и только!
— А то знаете
еще что, — продолжала она, расходившись, — у папаши работал плотник
и какой ведь неосторожный народ! — рубил
да топором себе все четыре пальца
и отрубил; так
и валяются пальцы-то в песке! Я сама видела.
—
Да теперь пошто! Пусть
еще погуляют
и поедят, — возражал ему кучер.
—
Да ничего не делать, веста, как
и при папеньке было!.. Что
еще тут делать? — перебил Макар Григорьев почти строго Павла, а сам в это время подмигивал ему так, чтобы Кирьян не заметил этого.
— Хорошо, я тебе буду отдавать, — сказал Павел, слышавший
еще и прежде, что Макар Григорьев в этом отношении считался высокочестным человеком
и даже благодетелем, батькой мужицким слыл,
и только на словах уж очень он бранчив был
и на руку дерзок; иной раз другого мужичка, ни за что ни про что, возьмет
да и прибьет.
— Вы согласитесь, что полковой командир может
и сэкономить, может
и не сэкономить — это в его воле; а между тем, извольте видеть, что выходит: он будет сдавать полк, он не знает
еще, сколько с него будущий командир потребует, — что же, ему свои, что ли, деньги в этом случае прикладывать;
да иногда их
и нет у него…
Священник испугался, почесть на колена стал перед ними,
и мало что тысячу, которую взял у помещика, отдал,
да и свою
еще им приплатил!
— Ну,
и грубили тоже немало, топором даже граживали, но все до случая как-то бог берег его; а тут, в последнее время, он взял к себе девчорушечку что ни есть у самой бедной вдовы-бобылки,
и девчурка-то действительно плакала очень сильно; ну, а мать-то попервоначалу говорила: «Что, говорит, за важность: продержит,
да и отпустит же когда-нибудь!» У этого же самого барина была
еще и другая повадка: любил он, чтобы ему крестьяне носили все, что у кого хорошее какое есть: капуста там у мужика хороша уродилась, сейчас кочень капусты ему несут на поклон; пирог ли у кого хорошо испекся, пирога ему середки две несут, — все это кушать изволит
и похваливает.
— Смотрите, что выходит, — продолжал Вихров, — по иностранным законам прокурор должен быть пристрастно строг, а адвокат должен быть пристрастно человечен, а следователь должен быть то
и другое,
да еще носить в себе убеждение присяжных, что виновно ли известное лицо или нет,
и сообразно с этим подбирать все факты.
— Убил, ваше благородие, как легли мы с ней спать, я
и стал ее бранить, пошто она мне лошадь не подсобила отпрячь; она молчит; я ударил ее по щеке, она заплакала навзрыд. Это мне
еще пуще досадней стало; я взял
да стал ей ухо рвать; она вырвалась
и убежала от меня на двор, я нагнал ее, сшиб с ног
и начал ее душить.
— Мне опосля показалось, что она маленько все
еще трепещет; я взял
да через нее раз пять лошадь провел; та, надо полагать, копытом-то
и проломила это место, а лошадь-то была кованая.
Я взяла
да кукиш ему
и показала; однако он тем не удовольствовался: кухарку свою
еще подсылал после того; денег ужас сколько предлагал, чтобы только я полюбила его…
— Каналья этакий! — произнес он. —
Да и вы, господа чиновники, удивительное дело, какой нынче пустой народ стали! Вон у меня покойный дядя исправником был… Тогда, знаете, этакие французские камзолы
еще носили…
И как, бывало, он из округи приедет, тетушка сейчас
и лезет к нему в этот камзол в карманы: из одного вынимает деньги, что по округе собрал, а из другого — волосы человечьи — это он из бород у мужиков надрал. У того бы они квасу не выпустили!
— Вот ведь тоже стряпает! — произнес, показав вслед ему головой, Петр Петрович. — А разве так, как мой покойный Поликарп Битое Рыло… Два только теперича у меня удовольствия в жизни осталось, — продолжал он, — поесть
и выпить хорошенько,
да церковное пение
еще люблю.
Во всем этом разговоре Вихрова по преимуществу удивила смелость Виссариона, с которою тот говорил о постройке почтового дома. Груня
еще прежде того рассказывала ему: «Хозяин-то наш, вон, почтовый дом строил,
да двадцать тысяч себе
и взял, а дом-то теперь весь провалился». Даже сам Виссарион, ехавши раз с Вихровым мимо этого дома, показал ему на него
и произнес: «Вот я около этого камелька порядком руки погрел!» — а теперь он заверял губернатора, что чист, как солнце.
—
Да, барин, очень вас люблю! — повторила
еще раз Груша
и потом, истощив, как видно, весь разговор о божественном, перешла
и на другой предмет.
— Ну, если завтра, так это
еще ничего. Я бы
и не знала,
да сынишко у меня гимназист был в театре
и говорит мне: «В театре, говорит, маменька, был сочинитель Вихров
и в ложе сидел у губернатора!» Ах, думаю, сокол ясный, опять к нам прилетел, сегодня пошла
да и отыскала.
Плавин, кажется, остался не совсем доволен тем, что происходило за обедом, потому что — не дождавшись даже, чтобы встали из-за стола,
и похвалив только слегка Вихрову его речь — он раскланялся со всеми общим поклоном
и уехал; вряд ли он не счел, что лично ему на этом обеде оказано мало было почести, тогда как он в сущности только себя
да, пожалуй,
еще Марьеновского
и считал деятелями в преобразованиях.
Неточные совпадения
Он слушал Ленского с улыбкой. // Поэта пылкий разговор, //
И ум,
еще в сужденьях зыбкой, //
И вечно вдохновенный взор, — // Онегину всё было ново; // Он охладительное слово // В устах старался удержать //
И думал: глупо мне мешать // Его минутному блаженству; //
И без меня пора придет, // Пускай покамест он живет //
Да верит мира совершенству; // Простим горячке юных лет //
И юный жар
и юный бред.
Хотя мы знаем, что Евгений // Издавна чтенье разлюбил, // Однако ж несколько творений // Он из опалы исключил: // Певца Гяура
и Жуана //
Да с ним
еще два-три романа, // В которых отразился век //
И современный человек // Изображен довольно верно // С его безнравственной душой, // Себялюбивой
и сухой, // Мечтанью преданной безмерно, // С его озлобленным умом, // Кипящим в действии пустом.
«Ну, что соседки? Что Татьяна? // Что Ольга резвая твоя?» // — Налей
еще мне полстакана… // Довольно, милый… Вся семья // Здорова; кланяться велели. // Ах, милый, как похорошели // У Ольги плечи, что за грудь! // Что за душа!.. Когда-нибудь // Заедем к ним; ты их обяжешь; // А то, мой друг, суди ты сам: // Два раза заглянул, а там // Уж к ним
и носу не покажешь. //
Да вот… какой же я болван! // Ты к ним на той неделе зван. —
Сие глубокое творенье // Завез кочующий купец // Однажды к ним в уединенье //
И для Татьяны наконец // Его с разрозненной Мальвиной // Он уступил за три с полтиной, // В придачу взяв
еще за них // Собранье басен площадных, // Грамматику, две Петриады, //
Да Мармонтеля третий том. // Мартын Задека стал потом // Любимец Тани… Он отрады // Во всех печалях ей дарит //
И безотлучно с нею спит.
Когда б он знал, какая рана // Моей Татьяны сердце жгла! // Когда бы ведала Татьяна, // Когда бы знать она могла, // Что завтра Ленский
и Евгений // Заспорят о могильной сени; // Ах, может быть, ее любовь // Друзей соединила б вновь! // Но этой страсти
и случайно //
Еще никто не открывал. // Онегин обо всем молчал; // Татьяна изнывала тайно; // Одна бы няня знать могла, //
Да недогадлива была.