Неточные совпадения
— Прах бы вас взял и с барыней! Чуть их до смерти
не убили!.. Сахарные какие!.. А коляску теперь чини!.. Где кузнец-то?.. Свой вон, каналья, гвоздя сковать
не умеет; теперь посылай в чужие люди!.. Одолжайся!.. Уроды этакие! И та-то, ведь как же, богу молиться! Богомольщица немудрая, прости господи! Ступай и скажи сейчас Сеньке, чтобы ехал к предводителю и попросил, нельзя ли кузнеца одолжить,
дня на два, дескать! Что глаза-то выпучил?
Что это в самом
деле, заняться ничем
не хочет: столом, что называется, порядочно распорядиться
не умеет!
Не менее того, именины ее каждогодно справлялись в силу того обычая, что губернские предводители, кажется, и после смерти жен должны давать обеды в
день их именин.
Почти с восторгом поехала она с отцом в деревню, рассчитывая мечтать об Эльчанинове целые
дни, никем и ничем
не развлекаемая, но и тут неудача: с первых же
дней к ним нахлынули офицеры близстоящего полка и стали за ней ухаживать.
Результат был тот, что бедная девушка, как новая Татьяна, полная самоотвержения, чтоб угодить отцу, любя одного, отдала руку другому, впрочем, обрекая себя вперед на полное повиновение и верность своему мужу; и действительно, с первых же
дней она начала оказывать ему покорность и возможную внимательность, но
не понял и
не оценил ничего Мановский.
Несмотря на то, что владельцы никогда
не жили в нем, оно постоянно поддерживалось и улучшалось, что было, я думаю,
не столько по желанию самих графов, сколько
делом немцев-управителей, присылаемых из Петербурга.
— Трудное, брат,
дело понимать женскую красоту; ни ты, да и многие,
не понимают ее.
— Известное
дело, ваше сиятельство,
не в Петербурге!
Гораздо лучше сказать, что теперь она осталась одна для него в целом мире, что он только ее одну может любить; а что она к нему неравнодушна, в этом нет сомнения: он заметил это еще в Москве, и к чему бы, в самом
деле, назначать свидание; она теперь дама и, как видно,
не любит мужа и несчастлива с ним, а в этом положении женщины очень склонны к любви.
— Вы
не должны жить с мужем, — начал Эльчанинов решительным тоном. — Уезжайте от него на этих же
днях, сегодня, завтра, если хотите… У меня есть небольшое состояние, и с этой минуты оно принадлежит вам.
Эта мрачная и темная гостиная
не казалась ей так скучна и печальна; ей думалось, что легче, наконец, будет жить на свете, потому что теперь у ней есть человек, который поучаствует в ней, который
разделит с ней ее горе.
Эльчанинов ничего
не мог понять. Он догадался, впрочем, что Анна Павловна уехала к графу Сапеге, о котором он слышал от многих. Но зачем уехала, и как одна, и в тот именно
день, когда назначено было свидание? Ему сделалось
не на шутку грустно и досадно.
— Ну, да-с, мы и ничего, только я и говорю: «Съездим-ка, говорю, и мы, Карп Федорыч, завтра в Могилки; я же Анны Павловны давно
не видала». — «Хорошо», говорит. На другой
день поутру к нам приехали Симановские. Мы им говорим, что едем. «Ах, говорят, это и прекрасно, и мы с вами съездим». Поехали. Граф уж тут, и, ах, Алексей Михайлыч! вы представить себе
не можете, какие сцены мы видели, и я одному только
не могу надивиться, каким образом Михайло Егорыч, человек
не глупый бы…
— Ах, Алексей Михайлыч,
не знаю, может или
не может быть, — возразила в свою очередь барыня, — но вы только выслушайте: мало того, что целый
день говорили, глазки делали друг другу, целовались; мало этого: условились при всех, что она сегодня приедет к нему одна, и поехала; мы встретили ее. Положим, что крестница, но все-таки — она молодая женщина, а он человек холостой; у него, я думаю, и горничных в доме нет… ну, ей поправить что-нибудь надобно, башмак, чулок, кто ей это сделает, — лакеи?
Если бы Анна Павловна поехала к графу
не в этот
день, в который назначено было свидание, то, может быть, он еще усомнился бы в истине слов Уситковой; но она забыла его, забыла свое слово и уехала.
— Я
не считаю себя достойным этой чести; вот, например, вы, когда овдовеете, — это другое
дело.
Во весь остальной
день граф
не возобновлял первого разговора. Он просил Анну Павловну играть на фортепиано, с восторгом хвалил ее игру, показывал ей альбомы с рисунками, водил в свою картинную галерею, отбирал ей книги из библиотеки. Узнавши, что она любит цветы, он сам повел ее в оранжереи, сам вязал для нее из лучших цветов букеты, одним словом, сделался внимательным родственником и больше ничего.
—
Дела семейные трудно судить, ваше сиятельство, кажется, что
не очень согласно; впрочем, он-то…
Еще два
дня, страшные, мучительные два
дня, должен был дожидаться Эльчанинов, один, в скуке; в гости ехать он никуда
не мог.
«Бог вам судья, что вы
не исполнили обещания. Боюсь отыскивать тому причины и заставляю себя думать, что вы
не могли поступить иначе. Безнадежность увидеться с вами заставляет меня рисковать: письмо это посылаю с С… Н… Он добрый и благородный человек, в глубоком значении этого слова. Чтобы
не умереть от грусти, я должен с вами видеться. Если пройдет несколько
дней и я
не увижусь с вами,
не ручаюсь, что со мной будет… Я
не застрелюсь — нет! Я просто умру с печали… Прощайте, до свиданья».
Тысяча средств было придумано, чтобы известить Эльчанинова, но ни одно
не было возможно, и, таким образом, прошли три страшные, мучительные
дня; от Эльчанинова
не было ни весточки.
— А то может, что Мановский, говорят, хочет выписать тестя, да и приедет сюда с ним!.. Каково это будет для Анны Павловны? А
не то, пожалуй, и к правительству обратится…
Не скроешь этого
дела.
Более любопытные даже приезжали к ней в усадьбу, чтобы посмотреть на оставленного мужа, но им никогда
не удавалось встретить Мановского, хотя очи и слышали, что в этот самый
день он проезжал в Ярцово.
— Черт знает, — говорил Мановский,
не отвечая на вопросы Клеопатры Николаевны, — никогда нельзя приехать по
делу: вечно полон дом сволочи… Где его кабинет?
Граф посмотрел на нее:
не совсем скромное и хорошего тона кокетство ее, благодаря красивой наружности, начинало ему нравиться. В подобных разговорах
день кончился. Граф уехал поздно. Он говорил по большей части со вдовою. Предпочтение, которое оказал Сапега Клеопатре Николаевне,
не обидело и
не удивило прочих дам, как случилось это после оказанного им внимания Анне Павловне. Все давно привыкли сознавать превосходство вдовы. Она уехала вскоре после графа, мечтая о завтрашнем его визите.
Говоря это, Эльчанинов
не лгал ни слова, и в эти минуты он действительно так думал; в голосе его было столько неотразимой убедительности, что Анна Павловна сразу ему поверила и успокоилась. Во весь остальной
день он
не задумывался и говорил с нею. Он рассказывал ей все свои надежды; с восторгом описывал жизнь, которую он намерен был повести с нею в Петербурге. Вечером пришел Савелий. Лицо его было мрачнее обыкновенного; он молча поклонился и сел.
Проснувшись на другой
день, Эльчанинов совершенно забыл слова Савелья о каком-то письме и поехал в двенадцать часов к графу. Анна Павловна, всегда скучавшая в отсутствие его, напрасно принималась читать книги, ей было грустно. В целом доме она была одна: прислуга благодаря неаккуратности Эльчанинова
не имела привычки сидеть в комнатах и преблагополучно проводила время в перебранках и в разговорах по избам. Кашель и шаги в зале вывели Анну Павловну из задумчивости.
Положение Эльчанинова, в свою очередь, тоже делалось
день ото
дня несноснее; он,
не скрываясь, хандрил.
— Так, — отвечал Эльчанинов и позевнул. — Кажется, и
не дождешься этого счастливого
дня, — продолжал он, — когда выберешься отсюда. Мне, наконец, никакого терпения недостает здесь жить.
— Черт бы драл их с их балами!.. Смотрите,
не болтайте там о
деле.
М-me Симановская приехала с красными и распухшими глазами: она два
дня их
не осушала,
не получив к сроку из губернского города бального платья, которое она заказала на последние деньги.
— Именно несчастье, ваше сиятельство, — подхватил исправник, — и теперь вот они с стряпчим сошлись, а от стряпчего мы уж давно все плачем… Алексей Михайлыч это знает: человек он действительно знающий, но ехидный и неблагонамеренный до последнего волоса: ни
дня, ни ночи мы
не имеем от него покоя, он то и
дело пишет на нас доносы.
— Ваш стряпчий, мой любезнейший, может писать доносы сколько ему угодно, — перебил опять с оттенком легкой досады граф, —
дело не в том; я вас прошу обоих, чтобы
дело Мановских так или иначе, как вы знаете таи, было затушено, потому что оно исполнено величайшей несправедливости, и вы за него будете строго отвечать. Оберегитесь.
— Простите меня и ее, мой добрый Савелий Никандрыч, — подхватил он, протягивая приятелю руку, — но что ж делать, если, кроме вас и графа, у нас никого нет в мире. Вас бог наградит за ваше участие.
Дело теперь уже
не в том: уехать я должен, но каким образом я скажу об этом Анете, на это меня решительно
не хватит.
Под влиянием этих опасений она решилась объясниться с графом и написала к нему письмо, которым умоляла его приехать к ней, но получила холодный ответ, извещающий ее, что граф занят
делами и
не может быть впредь до свободного времени.
Граф начинал уже думать,
не в самом ли
деле она в обмороке, как вдруг глаза ее открылись.
— Есть, — отвечал значительно губернатор и, чтобы
не распространить далее разговора, начал опять грустно смотреть в окно. Чиновник принес
дело. Губернатор, взяв от него, выслал его из кабинета и приказал поплотней притворить дверь.
— Ваше
дело будет жаловаться, а мое будет отвечать, — возразил на это губернатор с заметною сухостью, и Мановский, поклонившись ему гордо, вышел. Несмотря на свою свирепую запальчивость, он на этот раз себя сдержал, насколько мог, понимая, что губернатор
не захочет да и
не может даже ничего сделать тут. Выйдя из губернаторского дома и проходя бульваром, он, как бы желая освежиться, шел без шапки и все что-то хватался за голову.
Ему писали, что, по приказанию его, Эльчанинов был познакомлен, между прочим, с домом Неворского и понравился там всем дамам до бесконечности своими рассказами об ужасной провинции и о смешных помещиках, посреди которых он жил и живет теперь граф, и всем этим заинтересовал даже самого старика в такой мере, что тот велел его зачислить к себе чиновником особых поручений и пригласил его каждый
день ходить к нему обедать и что, наконец, на
днях приезжал сам Эльчанинов, сначала очень расстроенный, а потом откровенно признавшийся, что
не может и
не считает почти себя обязанным ехать в деревню или вызывать к себе известную даму, перед которой просил даже солгать и сказать ей, что он умер, и в доказательство чего отдал послать ей кольцо его и локон волос.
«Он, верно, был ночью у Анны Павловны и показал письмо о смерти Эльчанинова, а теперь, когда она помешалась, он бежал, будучи
не в состоянии выгнать ее при себе из дома; но как же в деньгах-то, при его состоянии сподличать, это уж невероятно!..» Подумав, Савелий в тот же
день потребовал экипаж и перевез больную к себе в Ярцово.
— Я недавно была у нее целый
день и
не могла налюбоваться, как она обращается с своей дочерью: что называется и строго и ласково, как следует матери, — прибавила она, чтоб угодить хозяевам, но предводительша
не обратила никакого внимания на ее слова, потому что терпеть ее
не могла, испытав на собственном имени остроту ее зубов.