Неточные совпадения
Федя,
не без удовольствия, поднял на воздух принужденно улыбавшуюся собаку и положил ее на
дно телеги.
Калиныч (как узнал я после) каждый
день ходил с барином на охоту, носил его сумку, иногда и ружье, замечал, где садится птица, доставал воды, набирал земляники, устроивал шалаши, бегал за дрожками; без него г-н Полутыкин шагу ступить
не мог.
В течение
дня он
не раз заговаривал со мною, услуживал мне без раболепства, но за барином наблюдал, как за ребенком.
Иные помещики вздумали было покупать сами косы на наличные деньги и раздавать в долг мужикам по той же цене; но мужики оказались недовольными и даже впали в уныние; их лишали удовольствия щелкать по косе, прислушиваться, перевертывать ее в руках и раз двадцать спросить у плутоватого мещанина-продавца: «А что, малый, коса-то
не больно того?» Те же самые проделки происходят и при покупке серпов, с тою только разницей, что тут бабы вмешиваются в
дело и доводят иногда самого продавца до необходимости, для их же пользы, поколотить их.
И в самом
деле,
не обидно ли?
Пеньку продавать их
дело, и они ее точно продают, —
не в городе, в город надо самим тащиться, а приезжим торгашам, которые, за неимением безмена, считают пуд в сорок горстей — а вы знаете, что за горсть и что за ладонь у русского человека, особенно, когда он «усердствует»!
Жена его, старая и сварливая, целый
день не сходила с печи и беспрестанно ворчала и бранилась; сыновья
не обращали на нее внимания, но невесток она содержала в страхе Божием.
Особенное удовольствие доставлял он поварам, которые тотчас отрывались от
дела и с криком и бранью пускались за ним в погоню, когда он, по слабости, свойственной
не одним собакам, просовывал свое голодное рыло в полурастворенную дверь соблазнительно теплой и благовонной кухни.
Разве только в необыкновенных случаях, как-то: во
дни рождений, именин и выборов, повара старинных помещиков приступают к изготовлению долгоносых птиц и, войдя в азарт, свойственный русскому человеку, когда он сам хорошенько
не знает, что делает, придумывают к ним такие мудреные приправы, что гости большей частью с любопытством и вниманием рассматривают поданные яства, но отведать их никак
не решаются.
Но Ермолай никогда больше
дня не оставался дома; а на чужой стороне превращался опять в «Ермолку», как его прозвали на сто верст кругом и как он сам себя называл подчас.
— А
не знаю. Она грамоте разумеет; в их
деле оно… того… хорошо бывает. Стало быть, понравилась.
Даже, бывало, в праздничные
дни,
дни всеобщего жалованья и угощения хлебом-солью, гречишными пирогами и зеленым вином, по старинному русскому обычаю, — даже и в эти
дни Степушка
не являлся к выставленным столам и бочкам,
не кланялся,
не подходил к барской руке,
не выпивал духом стакана под господским взглядом и за господское здоровье, стакана, наполненного жирною рукою приказчика; разве какая добрая душа, проходя мимо, уделит бедняге недоеденный кусок пирога.
Плохое
дело не знать поутру, чем к вечеру сыт будешь!
А то вдруг отлучится
дня на два; его отсутствия, разумеется, никто
не замечает…
Сморкался и нюхал табак он тоже
не торопясь, словно
дело делал.
И то сказать: почему
не дожить в свое удовольствие, —
дело господское… да разоряться-то
не след.
Странные
дела случаются на свете: с иным человеком и долго живешь вместе и в дружественных отношениях находишься, а ни разу
не заговоришь с ним откровенно, от души; с другим же едва познакомиться успеешь — глядь: либо ты ему, либо он тебе, словно на исповеди, всю подноготную и проболтал.
Вот, изволите видеть,
дело было этак, как бы вам сказать —
не солгать, в Великий пост, в самую ростопель.
А тут, вижу, дело-то
не тем пахнет.
— Однако, — продолжал он, — на другой
день больной, в противность моим ожиданиям,
не полегчило.
—
Не стану я вас, однако, долее томить, да и мне самому, признаться, тяжело все это припоминать. Моя больная на другой же
день скончалась. Царство ей небесное (прибавил лекарь скороговоркой и со вздохом)! Перед смертью попросила она своих выйти и меня наедине с ней оставить. «Простите меня, говорит, я, может быть, виновата перед вами… болезнь… но, поверьте, я никого
не любила более вас…
не забывайте же меня… берегите мое кольцо…»
— Эх! — сказал он, — давайте-ка о чем-нибудь другом говорить или
не хотите ли в преферансик по маленькой? Нашему брату, знаете ли,
не след таким возвышенным чувствованиям предаваться. Наш брат думай об одном: как бы дети
не пищали да жена
не бранилась. Ведь я с тех пор в законный, как говорится, брак вступить успел… Как же… Купеческую дочь взял: семь тысяч приданого. Зовут ее Акулиной; Трифону-то под стать. Баба, должен я вам сказать, злая, да благо спит целый
день… А что ж преферанс?
Ну, помещением мы похвалиться
не могли, — разумеется,
дело военное, — и то еще слава Богу!
А теперь я от себя прибавлю только то, что на другой же
день мы с Ермолаем чем свет отправились на охоту, а с охоты домой, что чрез неделю я опять зашел к Радилову, но
не застал ни его, ни Ольги дома, а через две недели узнал, что он внезапно исчез, бросил мать, уехал куда-то с своей золовкой.
А то, в бытность мою в Москве, затеял садку такую, какой на Руси
не бывало: всех как есть охотников со всего царства к себе в гости пригласил и
день назначил, и три месяца сроку дал.
Только вот что мне удивительно: всем наукам они научились, говорят так складно, что душа умиляется, а дела-то настоящего
не смыслят, даже собственной пользы
не чувствуют: их же крепостной человек, приказчик, гнет их, куда хочет, словно дугу.
Так мы и разъехались,
не сделавши
дела.
Хотя для настоящего охотника дикая утка
не представляет ничего особенно пленительного, но, за неименьем пока другой дичи (
дело было в начале сентября: вальдшнепы еще
не прилетали, а бегать по полям за куропатками мне надоело), я послушался моего охотника и отправился в Льгов.
Мы пошли было с Ермолаем вдоль пруда, но, во-первых, у самого берега утка, птица осторожная,
не держится; во-вторых, если даже какой-нибудь отсталый и неопытный чирок и подвергался нашим выстрелам и лишался жизни, то достать его из сплошного майера наши собаки
не были в состоянии: несмотря на самое благородное самоотвержение, они
не могли ни плавать, ни ступать по
дну, а только даром резали свои драгоценные носы об острые края тростников.
— Да, он
не глубок, — заметил Сучок, который говорил как-то странно, словно спросонья, — да на
дне тина и трава, и весь он травой зарос. Впрочем, есть тоже и колдобины [Глубокое место, яма в пруде или реке. — Примеч. авт.].
— Лопатой неловко, до
дна в ином месте, пожалуй,
не достанешь, — сказал Владимир.
Сучок посматривал на нас глазами человека, смолоду состоявшего на барской службе, изредка кричал: «Вон, вон еще утица!» — и то и
дело почесывал спину —
не руками, а приведенными в движение плечами.
Дело шло как следовало, пока Владимир
не забывал своей обязанности.
В пылу перестрелки мы
не обращали внимания на состояние нашего дощаника — как вдруг, от сильного движения Ермолая (он старался достать убитую птицу и всем телом налег на край), наше ветхое судно наклонилось, зачерпнулось и торжественно пошло ко
дну, к счастью,
не на глубоком месте.
Цвет небосклона, легкий, бледно-лиловый,
не изменяется во весь
день и кругом одинаков; нигде
не темнеет,
не густеет гроза; разве кое-где протянутся сверху вниз голубоватые полосы: то сеется едва заметный дождь.
В такие
дни краски все смягчены; светлы, но
не ярки; на всем лежит печать какой-то трогательной кротости.
Я добрался наконец до угла леса, но там
не было никакой дороги: какие-то некошеные, низкие кусты широко расстилались передо мною, а за ними далёко-далёко виднелось пустынное поле. Я опять остановился. «Что за притча?.. Да где же я?» Я стал припоминать, как и куда ходил в течение
дня… «Э! да это Парахинские кусты! — воскликнул я наконец, — точно! вон это, должно быть, Синдеевская роща… Да как же это я сюда зашел? Так далеко?.. Странно! Теперь опять нужно вправо взять».
В жаркую летнюю пору лошадей выгоняют у нас на ночь кормиться в поле:
днем мухи и оводы
не дали бы им покоя.
Вот поглядел, поглядел на нее Гаврила, да и стал ее спрашивать: «Чего ты, лесное зелье, плачешь?» А русалка-то как взговорит ему: «
Не креститься бы тебе, говорит, человече, жить бы тебе со мной на веселии до конца
дней; а плачу я, убиваюсь оттого, что ты крестился; да
не я одна убиваться буду: убивайся же и ты до конца
дней».
— Нет,
не видал, и сохрани Бог его видеть; но а другие видели. Вот на
днях он у нас мужичка обошел: водил, водил его по лесу, и все вокруг одной поляны… Едва-те к свету домой добился.
— С тех пор… Какова теперь! Но а говорят, прежде красавица была. Водяной ее испортил. Знать,
не ожидал, что ее скоро вытащут. Вот он ее, там у себя на
дне, и испортил.
— Да… горячка… Третьего
дня за дохтуром посылал управляющий, да дома дохтура
не застали… А плотник был хороший; зашибал маненько, а хороший был плотник. Вишь, баба-то его как убивается… Ну, да ведь известно: у баб слезы-то некупленные. Бабьи слезы та же вода… Да.
Я объяснил ему, в чем было
дело; он слушал меня,
не спуская с меня своих медленно моргавших глаз.
— Ну, телега… телега! — повторил он и, взяв ее за оглобли, чуть
не опрокинул кверху
дном… — Телега!.. А на чем же вы на ссечки поедете?.. В эти оглобли нашу лошадь
не впряжешь: наши лошади большие, а это что такое?
— У рыбы кровь холодная, — возразил он с уверенностию, — рыба тварь немая. Она
не боится,
не веселится; рыба тварь бессловесная. Рыба
не чувствует, в ней и кровь
не живая… Кровь, — продолжал он, помолчав, — святое
дело кровь! Кровь солнышка Божия
не видит, кровь от свету прячется… великий грех показать свету кровь, великий грех и страх… Ох, великий!
И в самом
деле, ничего съестного он в деревне
не нашел, водопой для лошадей был плохой.
Дом у него в порядке необыкновенном; даже кучера подчинились его влиянию и каждый
день не только вытирают хомуты и армяки чистят, но и самим себе лицо моют.
На другой
день я рано поутру велел заложить свою коляску, но он
не хотел меня отпустить без завтрака на английский манер и повел к себе в кабинет.
— Ведь вы, может быть,
не знаете, — продолжал он, покачиваясь на обеих ногах, — у меня там мужики на оброке. Конституция — что будешь делать? Однако оброк мне платят исправно. Я бы их, признаться, давно на барщину ссадил, да земли мало! я и так удивляюсь, как они концы с концами сводят. Впрочем, c’est leur affaire [Это их
дело (фр.).]. Бурмистр у меня там молодец, une forte tête [Умная голова (фр.).], государственный человек! Вы увидите… Как, право, это хорошо пришлось!
В тот
день я и без того уже поохотиться
не мог и потому скрепя сердце покорился своей участи.