Оставшись один, граф подошел к рабочему бюро и
взял было сначала письменный портфель, видно, с намерением писать; но потом, как бы что-то вспомнив, вынул из шкатулки пук ассигнаций и начал их считать. Руки его дрожали, он беспрестанно ошибался. Вошел камердинер, и граф, как пойманный школьник, поспешно бросил отсчитанную пачку опять назад в шкатулку.
Неточные совпадения
— Валерьян! — сказала она,
взявши его за руки, — поздравь меня, Анета приехала. Ах, как нам троим
будет весело. — С последними словами Вера потащила студента в гостиную.
— По крайней мере позвольте мне участвовать в вашей судьбе, облегчать ваше горе, и за все это прошу у вас ласки, не больше ласки: позвольте целовать мне вашу ручку. Не правда ли, вы
будете меня любить? Ах, если бы вы в сотую долю любили меня, как я вас! Дайте мне вашу ручку. — И он почти силой
взял ее руку и начал целовать.
На этот раз Анна Павловна исполнила его желание почти с неудовольствием. Провожая ее до крыльца, граф
взял с нее честное слово приехать к нему через неделю и обещался сам у них
быть после первого визита Задор-Мановского.
Тотчас по приезде своем, не переменив даже платья, пошла она к Лапинской роще, в нетерпении скорее узнать,
взял ли он письмо и нет ли еще его там, потому что
было всего восемь часов вечера, но никого не нашла.
— Как это
будет хорошо! — воскликнул он. — А тут, бог даст, — прибавил он, обращаясь к Савелью, — и вы, мой друг Савелий Никандрыч, переедете к нам в Петербург. Мы вам отведем особую комнату и найдем приличную службу. Что, черт
возьми, губить свой век в деревне?.. Дай-ка вам дорогу с вашим умом, как вы далеко уйдете.
Что
было делать Клеопатре Николаевне?.. Прибегнуть к графу — казалось ей единственным средством. С этим намерением она,
взявши письмо, вошла в гостиную и молча бросилась в отчаянии на диван; горесть ее на этот раз
была неподдельная.
И за это одолжение можно
будет получить от вдовы все, что только он желал от женщины, особенно если прибавить к тому обещание —
взять ее в Петербург, с собою.
— Вы
возьмете меня в Петербург? Без вас я не в состоянии
буду здесь остаться.
Потом
взяла она с своего туалетного столика портрет молоденькой девочки, поцеловала и проговорила: «Простишь ли ты когда-нибудь меня?» Это
был портрет ее дочери.
Эльчанинов
взял. Кровь бросилась у него в голову, он готов
был в эти минуты убить всех троих, если бы достало у него на это силы.
—
Был! Ему нужно
было взять у меня бумаги, а вечером он забыл и поутру хотел чем свет уехать. Он послал за мной горничную, чтобы я вышла, и я вышла в гостиную. Вот вам и история вся.
— Как вы меня, я думаю, презирали! — продолжала вдова после минутного молчания и
взяв себя рукой за лоб. — Получивши вашу записку, я решительно
была в недоумении и догадалась только, что вы меня в чем-то подозреваете, и, видит бог, как я страдала. Этот человек, думала, меня презирает, и за что же?
Услышавши намерение графа
взять к себе Анну Павловну, он сначала не хотел отпускать ее, не зная,
будет ли на это согласна она сама и не рассердится ли за то; но, обдумавши весь ужас положения больной, лишенной всякого пособия, и не зная, что еще
будет впереди, он начал колебаться.
— Я не могу совсем оставить Анны Павловны; если вам угодно
взять ее, то позвольте и мне
быть при них.
— Но я полагаю, что это не мешает мне
взять к себе в дом Анну Павловну; вы можете
быть у меня, сколько вам угодно.
«Ай да соколена, — говорили многие, по преимуществу дамы, — не успел еще бросить один, а она уж нашла другого…» — «Да ведь она больна, — осмеливались возражать некоторые подобрее, — говорят, просто
есть было нечего, граф
взял из человеколюбия…» — «Сделайте милость, знаем мы это человеколюбие!» — восклицали им на это.
Часу в двенадцатом ночи Михайло Егорыч
был уже в уездном городе,
взял там почтовых лошадей и поскакал в губернский город.
—
Есть, — отвечал значительно губернатор и, чтобы не распространить далее разговора, начал опять грустно смотреть в окно. Чиновник принес дело. Губернатор,
взяв от него, выслал его из кабинета и приказал поплотней притворить дверь.
Больная лежала вверх лицом, глаза ее
были закрыты, безжизненное выражение лица безумной заменилось каким-то спокойствием. Она действительно тяжело дышала. Савелий приблизился и
взял ее за руку, больная взмахнула глазами: Савелий едва не вскрикнул от радости, в глазах ее не
было прежнего безумия.
Сначала
взяли было один, а потом постепенно и все четыре рифа. Медленно, туго шли мы, или, лучше сказать, толклись на одном месте. Долго шли одним галсом, и 8-го числа воротились опять на то же место, где были 7-го. Килевая качка несносная, для меня, впрочем, она лучше боковой, не толкает из угла в угол, но кого укачивает, тем невыносимо.
Неточные совпадения
Да, может
быть, боязни тайной, // Чтоб муж иль свет не угадал // Проказы, слабости случайной… // Всего, что мой Онегин знал… // Надежды нет! Он уезжает, // Свое безумство проклинает — // И, в нем глубоко погружен, // От света вновь отрекся он. // И в молчаливом кабинете // Ему припомнилась пора, // Когда жестокая хандра // За ним гналася в шумном свете, // Поймала, за ворот
взяла // И в темный угол заперла.
Он
был недоволен поведением Собакевича. Все-таки, как бы то ни
было, человек знакомый, и у губернатора, и у полицеймейстера видались, а поступил как бы совершенно чужой, за дрянь
взял деньги! Когда бричка выехала со двора, он оглянулся назад и увидел, что Собакевич все еще стоял на крыльце и, как казалось, приглядывался, желая знать, куда гость поедет.
Купец, который на рысаке
был помешан, улыбался на это с особенною, как говорится, охотою и, поглаживая бороду, говорил: «Попробуем, Алексей Иванович!» Даже все сидельцы [Сиделец — приказчик, продавец в лавке.] обыкновенно в это время, снявши шапки, с удовольствием посматривали друг на друга и как будто бы хотели сказать: «Алексей Иванович хороший человек!» Словом, он успел приобресть совершенную народность, и мнение купцов
было такое, что Алексей Иванович «хоть оно и
возьмет, но зато уж никак тебя не выдаст».
— А ей-богу, так! Ведь у меня что год, то бегают. Народ-то больно прожорлив, от праздности завел привычку трескать, а у меня
есть и самому нечего… А уж я бы за них что ни дай
взял бы. Так посоветуйте вашему приятелю-то: отыщись ведь только десяток, так вот уж у него славная деньга. Ведь ревизская душа стóит в пятистах рублях.
Попов, дворовый человек, должен
быть грамотей: ножа, я чай, не
взял в руки, а проворовался благородным образом.