Неточные совпадения
С той, видно,
поры французы медведями нас и стали звать.
Кто говорил, что клад Кузьмы Рощина достался ему, кто заверял, что знается Данило
с разбойниками, а в Муромских лесах в
те поры они еще «пошаливали», оттого и пошла молва по народу, будто богатство Даниле на дуване досталось.
По съеме на откуп казенных вод Мокею Данилычу, до
той поры как
с ловцами рядиться, гулевых дней оставалось недели
с три.
— Уж как мне противен был этот тюлень, — продолжал свое Смолокуров. — Говорить даже про него не люблю, а вот поди ж ты тут — пустился на него… Орошин, дуй его горой, соблазнил… Смутил, пес… И вот теперь по его милости совсем я завязался. Не поверишь, Зиновий Алексеич, как не рад я тюленьему промыслу, пропадай он совсем!.. Убытки одни… Рыба — дело иное: к Успеньеву дню расторгуемся, надо думать, а
с тюленем до самой последней
поры придется руки сложивши сидеть. И
то половины
с рук не сойдет.
— Эк как возлюбил ты этого Меркулова… Ровно об сыне хлопочешь, — лукаво улыбнувшись, молвил Смолокуров. — Не тужи, Бог даст, сварганим. Одно только, к Орошину ни под каким видом не езди, иначе все дело изгадишь. Встретишься
с ним, и речи про тюленя́ не заводи. И
с другим
с кем из рыбников свидишься и
тем ничего не говори. Прощай, однако ж, закалякался я
с тобой, а мне давно на караван
пора.
Года полтора от свах отбоя не было, до
тех самых
пор, как Зиновий Алексеич со всей семьей на целую зиму в Москву уехал. Выгодное дельце у него подошло, но, чтобы хорошенько его обладить, надо было месяцев пять в Москве безвыездно прожить. И задумал Доронин всей семьей катить в Белокаменную, кстати ж, ни Татьяна Андревна, ни Лиза
с Наташей никогда Москвы не видали и на Рогожском кладбище сроду не маливались.
Поездки в гости, в театр, на вечера отуманили Лизу
с Наташей; ничего подобного до
тех пор они не видали, было им боязно и тягостно среди нового общества.
— Как знаешь, — беря картуз,
с притворной холодностью молвил Смолокуров. — Желательно было услужить по приятельству. А и
то, по правде сказать, лишня обуза
с плеч долой. Счастливо оставаться, Зиновий Алексеич. На караван
пора.
Сорок рублей до
того раздобрили почтмейстера, что он ради будущего знакомства пригласил Корнея к себе на квартиру, а так как у него на
ту пору пирог из печки вынули, предложил ему водочки выпить да закусить. Корней не отказался и, прощаясь
с гостеприимным почтмейстером, сунул ему красненькую.
Тот стал было отнекиваться, однако принял…
С городской горы
порой раздаются редкие, заунывные удары колоколов —
то церковные сторожа повещают попа
с прихожанами, что не даром
с них деньги берут, исправно караулят от воров церковь Божию.
— Побыть бы тебе в моей шкуре, так не стал бы подшучивать, — сказал на
то Меркулов. — Пишут: нет никаких цен, весь товар хоть в воду кидай… Посоветоваться не
с кем… Тут не
то что гривну, полтину
с рубля спустишь, только хоть бы малость какую выручить… Однако ж мне
пора… Где сегодня свидимся?
— Ради тебя, ради твоей же пользы прошу и молю я тебя, — говорила игуменья. — Помнишь ли тогда на Тихвинскую, как воротились вы
с богомолья из Китежа, о
том же я
с тобой беседовала? Что ты сказала в
ту пору? Помнишь?..
— Гости на
ту пору у него случились, — отвечал Петр Степаныч. — Съезд большой был: министры, сенаторы, генералы. В карты
с ними играл, невозможно ему было со мной говорить.
— Какое ж могло быть у ней подозренье? — отвечал Феклист Митрич. — За день до Успенья в городу она здесь была, на стройку желалось самой поглядеть. Тогда насчет этого дела
с матерью Серафимой у ней речи велись. Мать Манефа так говорила: «На беду о
ту пору благодетели-то наши Петр Степаныч
с Семеном Петровичем из скита выехали — при ихней бытности ни за что бы не сталось такой беды, не дали бы они, благодетели, такому делу случиться».
Так веселятся в городке, окруженном скитами.
Тот же дух в нем царит, что и в обителях,
те же нравы,
те же преданья,
те ж обиходные, житейские порядки… Но ведь и по соседству
с тем городком есть вражки, уютные полянки и темные перелески. И там летней
порой чуть не каждый день бывают грибовные гулянки да ходьба по ягоды, и там до петухов слушает молодежь, как в кустиках ракитовых соловушки распевают, и там… Словом, и там, что в скитах, многое втайне творится…
Жарко, душно. Воздух сперся, а освежить его невозможно. Перед
тем как приехать Петру Степанычу, завернули было дожди
с холодами, и домовитый Феклист закупорил окна по-зимнему… Невыносимо стало Самоквасову — дела нет, сон нейдет… Пуще прежнего и грусть, и тоска… Хоть плакать, так в
ту же
пору…
Кончили матери «службу об усопшей». А Петр Степаныч все на
том же месте в раздумье стоит… «Сон и сень!.. Сон и сень!.. Всуе мятется всяк земнородный!.. Что это за Филагрия?..» Никакой Филагрии до
той поры он не знал. Даже имени такого не слышал, а теперь
с ума оно не сходит. Черные думы вконец обуяли его…
— Правда ли, нет ли, а намолвка в
ту пору была, что деньги будто тогда она припрятала, не чая, что Манефа
с одра болезни встанет…
— Придумать не могу, чем мы ему не угодили, — обиженным голосом говорила она. — Кажись бы, опричь ласки да привета от нас ничего он не видел, обо всякую
пору были ему рады, а он хоть бы плюнул на прощанье… Вот и выходит, что своего спасиба не жалей, а чужого и ждать не смей… Вот тебе и благодарность за любовь да за ласки… Ну да Господь
с ним, вольному воля, ходячему путь, нам не в убыток, что ни
с того ни
с сего отшатился от нас. Ни сладко, ни горько, ни солоно, ни кисло… А все-таки обидно…
Придет двадцать пятое августа, отпоют у флагов молебен, спустят их в знак окончания вольного торга и
с той минуты уплат начнут требовать, а до
тех пор никто не смей долга спрашивать, ежели на векселе глухо написано: «Быть платежу у Макарья…»
С того дня по всей ярманке беготня и суетня начинаются.
Господина Меркулова до сей
поры я нигде не видал, да ежели и довелось бы столкнуться
с ним, так полагаю, что он зло на меня мыслит большое за
то, что в прошедшем году в Царицыне по вашему приказанию намеревался его обделать.
И скоту Кислова
порой доставалось:
то барана,
то теленка украдут, о курах да утках нечего и говорить, лошадей даже
с конюшни сводили, и все оставалось без взысканья и наказанья.
— А про
то говорила, что в эти минуты люди все забывают, землю покидают, в небесах пребывают? — еще
с большей горячностью в страстном
порыве вскликнула Варенька.
А в доме и по хозяйству все врознь поехало. Правду говорят старые люди: «Хозяин лежит — весь дом лежит, хозяин
с постели — все на ногах». А тут приходится лежать хозяину до
той поры, как его в могилу уложат.
— Молятся! Как же!.. Держи карман!.. Знаю я их вдосталь! — сказал на
то Патап Максимыч. — Одна только слава, что молятся… У них Бог — чрево… Вот что… Давно бы
пора в порядок их привести… Что молчишь, зятек?.. —
с лукавой улыбкой обратился Патап Максимыч к Василью Борисычу. — Изрони словечко — ихнее дело тебе за обычай. Молви гостям, правду аль нет говорю.
Хоть бежать, так в
ту же
пору Василью Борисычу. Да бежать-то некуда — горница людей полна, и все над ним весело смеются.
С одной стороны держит его Никитишна, а
с другой — сам Патап Максимыч стоит, ухвативши за плечо зятя любезного.
Три пота слило
с Василья Борисыча, покамест не справился он
с крестильной кашей. Ни жив ни мертв сидит за столом, охает громче и громче, хоть в слезы да в рыданья, так в
ту же бы
пору. Но Бог его не оставил, помог ему совладать
с горшком.
Чистая, непорочная, и до сих
пор какою осталась, готова была она устроить
с тем молодым человеком судьбу свою, а он, вероятно, рассчитывал на ее богатство, что достанется ей по смерти отца.
— Вспоминала я про него, — почти вовсе неслышным голосом ответила Дуня крепко обнимавшей ее Аграфене Петровне. — В прошлом году во все время, что, помнишь,
с нами в одной гостинице жил, он ни слова не вымолвил, и я тоже… Ты знаешь. И вдруг уехал к Фленушке. Чего не вытерпела, чего не перенесла я в
ту пору… Но и тебе даже ни слова о
том не промолвила, а
с кем же
с другим было мне говорить… Растерзалась тогда вся душа моя. — И, рыдая, опустилась в объятья подруги.
Когда Дуня вбежала к отцу, он лежал недвижим. Помутившиеся глаза тоже были недвижны, здоровая до
тех пор рука омертвела.
С громким воплем ринулась к нему растерявшаяся Дуня и обхватила его обеими руками. Марко Данилыч уж холодел, и только легкий хрип в горле еще показывал, что последний остаток жизни сохранялся еще в нем. Мало-помалу и хрип затих.
«Тысяча восемьсот такого-то года, августа в двадцатый день, в Нижегородской ярманке, я, нижеподписавшийся оренбургский первой гильдии купец Махмет Бактемиров Субханкулов, получил от почетного гражданина и первой гильдии купца Марка Данилыча Смолокурова тысячу рублей серебром,
с тем, что обязуюсь на будущей Нижегородской ярманке возвратить сии деньги ему самому или кому он прикажет, ежели я, Субханкулов, до
тех пор не вывезу в Россию из хивинского плена находящегося там Мокея Данилова».
—
С таким капиталом можно повести дела, — молвил Чапурин. — Переписывайся в здешние купцы да заводи торги. Только чур не шалопайничать — по скитам ради озорства не ездить, не повесничать там.
Пора остепениться, любезный Петр Степаныч. А
то и не увидишь, как дедушкины двести тысяч вылетят в трубу.
— Что было,
то прошло, да и быльем поросло, —
с глубоким вздохом промолвил Петр Степаныч. — Был молод, был неразумен, молодая кровь бурлила, а теперь уж я не
тот — укатали сивку крутые горки. Как оглянешься назад да вспомнишь про прежнее беспутное время, самому покажется, что, опричь глупостей, до сей
поры ничего в моей жизни не было.
— Не знаю, —
с самодовольной улыбкой отвечала она. —
С той, может статься,
поры, как мы
с Дорониными в косных катались?
— Сами в
ту пору мы в Комарове проживали, — ответила отецкая дочь. — У Глафириных гостили. Хоша
с Манефиными наши не видаются, а все-таки издалечка не один раз видала я вас.
— Во всем я у него виноват, — горько промолвил Василий Борисыч. —
С тоски погулять пойдешь, на людей поглядеть, и тут шуму да гаму не оберешься. Наплетут невесть чего, чего никогда и не бывало. Просто до
того я дошел, дядюшка Никифор Захарыч, что хоть руки на себя наложить, так в
ту же
пору.
И видит он во сне, что икона Богородицы поднялась в небесную высоту, и слышит он от
той иконы глас: «Иди за мной без сомнения и, где я остановлюсь, там поставь обитель, и до
тех пор, пока в ней будет сия моя икона, древлее благочестие будет процветать в
той стороне», и был Арсений чудною силой перенесен
с морского острова на сухопутье.
Не послушалась тогда мать Августа уговоров на соборе прочих игумений, не свезла в Москву эту икону,
с которой связано давнишнее предание, что скиты керженские и чернораменские останутся неприкосновенными до
тех только
пор, покамест она не будет поставлена в великороссийской церкви, — а вот она теперь у отца Тарасия.