Неточные совпадения
Издревле та сторона
была крыта лесами дремучими, сидели в них мордва, черемиса, булгары, буртасы и другие язы́ки чужеродные; лет за пятьсот и поболе того русские люди
стали селиться в той стороне. Константин Васильевич, великий князь Суздальский, в половине XIV века перенес свой стол из Суздаля в Нижний Новгород, назвал из чужих княжений русских людей и расселил их по Волге, по Оке и по Кудьме. Так летопись говорит, а народные преданья вот что сказывают...
Долго крепились, да нечего делать — пришлось согрешить: лошадей
стали резать, конину
есть, тюленье мясо даже
ели…
Опасно
стало всем в одной кучке
быть, провалиться боялись…
Как можно
было поверить, что молодая бедная девушка не захотела
стать полноправной хозяйкой в доме такого богача?..
Если б в ней хоть единая капелька благородной крови
была,
стала бы разве она такие речи нести про свою благодетельницу?..
— На первый раз
будет с тебя, моя грамотница. Сам-от учить я не горазд, да мне же и некогда… Самому хотелось только почин положить, учить тебя
станет тетя Дарья Сергевна. Слушайся ее да учись хорошенько — гостинца привезу.
Рада
была Дуня подаркам, с самодовольством называла она себя «отроковицей» — значит,
стала теперь большая — и нежно ластилась то к отцу, то к Дарье Сергевне.
И
были, и небылицы по целым вечерам
стала она рассказывать Марку Данилычу про девиц, обучавшихся в московских пансионах, и про тех, что дома у мастериц обучались.
Называла по именам дома богатых раскольников, где от того либо другого рода воспитания вышли дочери такие, что не приведи Господи: одни Бога забыли,
стали пристрастны к нововводным обычаям, грубы и непочтительны к родителям, покинули стыд и совесть, ударились в такие дела, что нелеть и глаголати… другие, что у мастериц обучались, все, сколько ни знала их Макрина, одна другой глупее вышли, все как
есть дуры дурами — ни встать, ни сесть не умеют, а чтоб с хорошими людьми беседу вести, про то и думать нечего.
— Решил я.
Стану просить мать Манефу, приняла бы к себе Дуню… А вы уж ее не оставьте, Дарья Сергевна, поживите с ней, покамест
будет она в обученье. Она ж и привыкла к вам… Обидно даже немножко — любит она вас чуть ли не крепче, чем родного отца.
— Так за чем дело
стало? — молвил Марко Данилыч. — Отпишите матушке, отвела бы местечко поближе к себе, а я на том месте домик выстрою Дунюшке… До осени
поспеем и построить, и всем приукрасить его.
— Стряпущую-то, пожалуй, и не надо, — молвила Макрина, — кушанье
будет им от обители, из матушкиной кельи
станут приносить, а не то, если в угоду, с чапуринскими девицами
станет обедать и ужинать. Поваднее так-то
будет, они ж ей погодки, ровесницы — подругами
будут.
— Да вы, пожалуй, на чернецкую
стать обучите ее? — молвил Марко Данилыч. — Запугаете… Вон у нас мастерица
есть, Терентьиха: у той все турлы́-мурлы́, да антихрист, да вся супротивная сила.
В семь лет злоречие кумушек стихло и позабылось давно, теперь же, когда христовой невесте
стало уж под сорок и прежняя красота сошла с лица, новые сплетки заводить даже благородной вдовице Ольге Панфиловне
было не с руки, пожалуй, еще никто не поверит, пожалуй, еще насмеется кто-нибудь в глаза вестовщице.
Шестнадцати лет еще не
было Дуне, когда воротилась она из обители, а досужие свахи то́тчас одна за другой
стали подъезжать к Марку Данилычу — дом богатый, невеста одна дочь у отца, — кому не охота Дунюшку в жены себе взять. Сунулись
было свахи с купеческими сыновьями из того городка, где жили Смолокуровы, но всем отказ, как шест,
был готов. Сына городского головы сватали — и тому тот же ответ.
Не ответила Дуня, но крепко прижалась к отцу. В то время толпа напирала, и прямо перед Дуней
стал высокий, чуть не в косую сажень армянин… Устремил он на нее тупоумный сладострастный взор и от восторга причмокивал даже губами. Дрогнула Дуня — слыхала она, что армяне у Макарья молоденьких девушек крадут. Потому и прижалась к отцу. Протеснился Марко Данилыч в сторону,
стал у прилавка, где
были разложены екатеринбургские вещи.
— Своего, заслуженного просим!.. Вели рассчитать нас, как следует!.. Что же это за порядки
будут!.. Зáдаром людей держать!.. Аль на тебя и управы нет? — громче прежнего кричали рабочие, гуще и гуще толпясь на палубе. С семи первых баржей, друг дружку перегоняя, бежали на шум остальные бурлаки, и все
становились перед Марком Данилычем, кричали и бранились один громче другого.
Клики громче и громче. Сильней и сильней напирают рабочие на Марка Данилыча. Приказчик, конторщик, лоцман, водоливы, понурив головы, отошли в сторону. Смолокуров
был окружен шумевшей и галдевшей толпой. Рабочий, что первый завел речь о расчете, картуз надел и фертом подбоченился. Глядя́ на него, другой надел картуз, третий, четвертый — все… Иные
стали рукава засучивать.
— Василий Фадеич!
Будь отец родной, яви Божеску милость, научи дураков уму-разуму, присоветуй, как бы нам ладненько к хозяину-то?.. Смириться бы как?.. —
стали приставать рабочие, в ноги даже кланялись приказчику.
Зашумели рабочие, у кого много забрано денег, те кричат, что по два целковых
будет накладно, другие на том стоят, что можно и больше двух целковых приказчику дать, ежели
станет требовать.
Не по себе
стало, наконец, Петру Степанычу, не может он придумать, что сталось с Марком Данилычем; всегда с ним
был он ласков и разговорчив, а тут ровно что на него накатило.
Не очень бы, казалось, занятен
был девицам разговор про тюлений жир, но две из них смутились: Дуня оттого, что нечаянно взглядами с Самоквасовым встретилась, Лизавета Зиновьевна — кто ее знает с чего. Сидела она, наклонившись над прошивками Дуниной работы, и вдруг во весь
стан выпрямилась. Широко раскрытыми голубыми глазами с незаметной для других мольбой посмотрела она на отца.
— То-то вот и
есть… — молвил Смолокуров. — Вот оно что означает коммерция-то. Сундуки-то к киргизам идут и дальше за ихние степи, к тем народам, что китайцу подвластны. Как пошла у них там завороха, сундуков-то им и не надо. От войны, известно дело, одно разоренье, в сундуки-то чего тогда
станешь класть?.. Вот, поди, и распутывай дела: в Китае дерутся, а у Старого Макарья «караул» кричат. Вот оно что такое коммерция означает!
Был тут еще Веденеев Дмитрий Петрович, человек молодой, всего друго лето
стал вести дела по смерти родителя.
Муку молол на десятипоставной мельнице-крупчатке, что
была строена еще его родителем на реке на Иргизе, а просо шá
стал на пшено на двенадцати круподерках, что сам вкруг Сызрани поставил.
Только что заневестилась старшая, молодежь
стала на нее заглядываться,
стала она заглядываться и на младшую, а старые люди, любуясь на сестриц-красавиц, Зиновью Алексеичу говаривали: «Красен, братец, дочками — умей зятьев подобрать, а выбрать
будет из кого, свахи все пороги у тебя обобьют».
Плакала потихоньку и Татьяна Андревна, хоть и громко ворчали на нее рогожские матери, но Зиновий Алексеич не внял тому, нанял учительницу, обучила б скорей дочерей танцевать, накупил им самых модных нарядов и чуть не каждый день
стал возить их в театры, в концерты и по гостям, ежели знал, что танцев там не
будет.
Но Татьяна Андревна и тут, не давая прямого ответа, обычные речи говаривала: «Наш товар не продажный, еще не
поспел; не порогом мы вам поперек
стали, по другим семьям
есть товары получше нашего».
И родных своих по скорости чуждаться
стала, не заботили ее неизбывные их недостатки; двух лет не прошло после свадьбы, как отец с матерью, брат и сестры отвернулись от разбогатевшей Параши, хоть, выдавая ее за богача, и много надежд возлагали, уповая, что
будет она родителям под старость помощница, а бедным братьям да сестрам всегдашняя пособница.
Великим постом Доронины
стали домой сряжаться, а Никите Федорычу надо
было в Астрахань ехать на ватаги; тут он решился намекнуть Татьяне Андревне, что Лизавета Зиновьевна крепко ему полюбилась…
— Да так-то оно так, — промолвил Смолокуров. — Однако уж пора бы и зачинать помаленьку, а у нас и разговоров про цены еще не
было. Сами видели вчерась, какой толк вышел… Особливо этот бык круторогий Онисим Самойлыч… Чем бы в согласье вступать, он уж со своими подвохами. Да уж и одурачили же вы его!.. Долго не забудет. А ни́што!.. Не чванься, через меру не важничай!.. На что это похоже?.. Приступу к человеку не
стало, ровно воевода какой — курице не тетка, свинье не сестра!
— А вот, к примеру сказать, уговорились бы мы с вами тысяч по двадцати даром получить, —
стал говорить Веденеев. — У меня наличных полтины нет, а товару всего на какую-нибудь тысячу, у вас то же. Вот и пишем мы друг на дружку векселя, каждый тысяч по двадцати, а не то и больше. И ежели в банках по знакомству с директорами имеем мы доверие, так вы под мой вексель деньги получаете, а я под ваш. Вот у нас с вами гроша не
было, а вдруг
стало по двадцати тысяч.
— Самой-то не
было дома, в Шарпан соборовать ездила. Выкрали без нее… — ответил Самоквасов. — И теперь за какой срам
стало матушке Манефе, что из ее обители девица замуж сбежала, да еще и венчалась-то в великороссийской! Со стыда да с горя слегла даже, заверяет Таифа.
— Да могло ль прийти в голову, что вы эдак деньгами швырять
станете? Ведь за все зá это на плохой конец ста полтора либо два надо
было заплатить!.. Ежели б мы с Зиновеем Алексеичем знали это наперед, неужто бы согласились ехать с вами кататься?
— Конечно, это доподлинно так! Супротив этого сказать нечего, — вполголоса отозвался Доронин. — Только ведь сам ты знаешь, что в рыбном деле я на синь-порох ничего не разумею. По хлебной части дело подойди, маху не дам и советоваться не
стану ни с кем, своим рассудком оборудую, потому что хлебный торг знаю вдоль и поперек. А по незнаемому делу как зря поступить? Без хозяйского то
есть приказу?.. Сам посуди. Чужой ведь он человек-от. Значит, ежели что не так, в ответе перед ним
будешь.
— Хватим по одной, разогреемся, свеженько от воды-то
стало!.. А вы, Дмитрий Петрович, вы, сударь Петр Степаныч. Без вас и
пить не
станем, принимайтесь за рюмочки.
«
Стану,
стану молиться… — думает Дуня. — Но что ж это
будет?.. Как это
будет?.. Бедная, бедная я…»
Стали высказывать матерям свое участье и другие гости: здоровенный, ростом в косую сажень, непомерной силищи, Яков Панкратьич Столетов, туляк, приехавший с самоварами, подсвечниками, паникадилами и другим скобяным товаром; приземистый, худенький, седой старичок из Коломны Петр Андреяныч Сушилин — восемь барж с хлебом у него на Софроновской
было, и толстый казанский купчина с длинной, широкой, во всю богатырскую грудь, седой бородой, оптовый торговец сафьяном Дмитрий Иваныч Насекин.
Мать Таисея, обойдя приглашавших ее накануне купцов, у последнего
была у Столетова. Выходя от него, повстречалась с Таифой — казначеей Манефиной обители. Обрадовались друг дружке,
стали в сторонке от шумной езды и зачали одна другую расспрашивать, как идут дела. Таисея спросила Таифу, куда она пробирается. Та отвечала, что идет на Гребновскую пристань к Марку Данилычу Смолокурову.
— Как же это не убиваться, сударь ты мой, как ей не убиваться? — отвечала Таисея. — Ведь ославилась обитель-то. То вдова сбежит, то девку выкрадут!.. Конечно, все это
было, когда матушка в отлучке находилась, да ведь
станут ли о том рассуждать?.. Оченно убивает это матушку Манефу. А тут еще и Фленушка-то у нее.
По три года каждым летом в Комарове он гащивал. Каждый Божий день увещал, уговаривал ее повенчаться, каждый раз обещалась она, но до другого года откладывала. А как после дедовой кончины сам себе хозяином
стал, наотрез ему отказала. «Побáловались и шабаш, — она молвила, — и мне, и тебе свой путь-дорога, ищи невесту хорошую». Пугала, что
будет злою женой, неугодливой.
За полдень
было. Марко Данилыч распорядился обедом. Старицы, как водится,
стали чиниться, от хлеба, от соли отказываться, уверять, что обедали.
— Не мутились мысли после молитвы, — ответила Дуня. —
Стало на душе и легко, и спокойно. И об нем спокойнее прежнего
стала я думать… И когда на другой день увидела его, мне уж не боязно
было.
А крещеное имя
было ему Корней Евстигнеев.
Был он тот самый человек, что когда-то в молодых еще годах из Астрахани пешком пришел, принес Марку Данилычу известие о погибели его брата на льдинах Каспийского моря. С той поры и
стал он в приближенье у хозяина.
А Наташа про Веденеева ни с кем речей не заводит и с каждым днем
становится молчаливей и задумчивей. Зайдет когда при ней разговор о Дмитрии Петровиче, вспыхнет слегка, а сама ни словечка. Пыталась с ней Лиза заговаривать, и на сестрины речи молчала Наташа, к Дуне ее звали — не пошла. И больше не слышно
было веселого, ясного, громкого смеха ее, что с утра до вечера, бывало, раздавался по горницам Зиновья Алексеича.
— Однако ж… — начал
было Веденеев, но смутился и еще больше покраснел… Потом, схватив шляпу,
стал торопливо прощаться с Зиновьем Алексеичем.
До того дошли крики, что
стало невозможно слова понимать. Только и
было слышно...
— Этот Корней с письмом ко мне от Смолокурова приехал, — шепотом продолжал Володеров. — Вот оно, прочитайте, ежели угодно, — прибавил он, кладя письмо на стол. — У Марка Данилыча где-то там на Низу баржа с тюленем осталась и должна идти к Макарью. А как у Макарья цены
стали самые низкие, как
есть в убыток, по рублю да по рублю с гривной, так он и просит меня остановить его баржу, ежели пойдет мимо Царицына, а Корнею велел плыть ниже, до самой Бирючьей Косы, остановил бы ту баржу, где встретится.
— Вот письмо, извольте прочесть, — сказал Лука Данилыч. Меркулов
стал читать. Побледнел, как прочел слова Марка Данилыча: «А так как предвидится на будущей неделе, что цена еще понизится, то ничего больше делать не остается, как всего тюленя хоть в воду бросать, потому что не
будет стоить и хранить его…»
— Знаешь ты с редькой десять! — вскинулся на него Корней. — Врать, что ли, я тебе
стану? Нанимал, что ли, ты меня врать-то?.. За вранье-то ведь никакой дурак денег не даст… Коли
есть лишние, подавай — скажу, пожалуй, что пуд по пяти рублев продавали…