Неточные совпадения
По Волге, по Оке, по Суре и по мéньшим рекам живет народ совсем другой, чем вдали
от них, — ростом выше, станом стройней, из
себя красивей, силою крепче, умом богаче соседей — издавнá обрусевшей мордвы, что теперь совсем почти позабыла и древнюю веру, и родной язык, и преданья своей старины.
На все уговоры, на все увещанья их даже
от Писания оставался он непреклонным и данного
себе слова не рушил…
«И то еще я замечал, — говорил он, — что пенсионная, выйдя замуж, рано ли поздно, хахаля заведет
себе, а не то и двух, а котора у мастерицы была в обученье, дура-то дурой окажется, да к тому же и злобы много накопит в
себе…» А Макрина тотчáс ему на те речи: «С мужьями у таких жен, сколько я их ни видывала, ладов не бывает: взбалмошны, непокорливы, что ни день, то в дому содом да драна грамота, и таким женам много
от супружеских кулаков достается…» Наговорившись с Марком Данилычем о таких женах и девицах, Макрина ровно обрывала свои россказни, заводила речь о стороннем, а дня через два опять, бывало, поведет прежние речи…
— Этого, матушка, нельзя, — возразил Смолокуров. — Ведь у вас ни говядинки, ни курочки не полагается, а на рыбе на одной Дунюшку держать я не стану. Она ведь мирская, иночества ей на
себя не вздевать — зачем же отвыкать ей
от мясного? В положенные дни пущай ее мясное кушает на здоровье… Как это у вас? Дозволяется?
Носила бы только в сердце страх Божий, да опасно хранила бы
себя от мирских со́блазнов…
К родителю была бы почтительна, любовь бы имела к вам нелицемерную, повиновалась бы вам по бозе во всем, старость бы вашу, когда ее достигнете, чтила, немощь бы вашу и всякую скорбь
от всея души понесла б на
себе.
Душевную бы чистоту хранила и бесстрастие телесное,
от злых бы и плотских отлучалась, стыденьем бы
себя украшала, в нечистых беседах не беседовала, а пошлет Господь судьбу — делала бы супругу все ко благожитию, чад воспитала бы во благочестии, о доме пеклась бы всячески, простирала бы руце своя на вся полезная, милость бы простирала к бедному и убогому и тем возвеселила бы дни своего сожителя и лета бы его миром исполнила…
— Самый он и есть, — молвил Марко Данилыч. — Зиновий Алексеич допрежь и сам-от на той мельнице жил, да вот годов уж с пяток в городу́ дом
себе поставил. Важный дом, настоящий дворец. А уж в доме — так чего-чего нет…
— Что этого гаду развелось ноне на ярманке! — заворчал Орошин. — Бренчат, еретицы, воют
себе по-собачьему — дела только делать мешают. В какой трактир ни зайди, ни в едином
от этих шутовок спокою нет.
— Ох уж эти мне затеи! — говорила она. — Ох уж эти выдумщики! Статочно ль дело по ночам в лодке кататься! Теперь и в поле-то опасно, для того что росистые ночи пошли, а они вдруг на воду… Разум-от где?.. Не диви молодым, пожилые-то что? Вода ведь теперь холодна, давно уж олень копытом в ней ступил. Долго ль
себя остудить да нажить лихоманку. Гляди-ка, какая стала — в лице ни кровинки. Самовар поскорее поставлю, липового цвету заварю. Напейся на ночь-то.
«Пропотеет, авось хворь-то снимет», — сказала сама про
себя Дарья Сергевна и, заметив, что Дуня, закрыв глаза, успокоилась, отошла тихонько
от ее постели и, прочтя молитвы на сон грядущий, неслышными шагами отошла за ширмы, где стояла ее кровать.
От слова до слова вспоминает она добрые слова ее: «Если кто тебе по мысли придется и вздумаешь ты за него замуж идти — не давай тем мыслям в
себе укрепляться, стань на молитву и Богу усердней молись».
— Ну, целый-то день в гостях сидеть ей не приходится: с детками ведь приехала, — молвила Таифа. — Сам-от Иван Григорьич с приказчиком да с молодцами на ярманке живет, а она с детками у приказчика на квартире. Хоть приказчикова хозяйка за детками и приглядывает тоже, да сама ведь знаешь, сколь заботлива Грунюшка: надолго ребятишек без
себя не оставит.
Тихо и ясно стало нá сердце у Дунюшки с той ночи, как после катанья она усмирила молитвой тревожные думы. На что ни взглянет, все светлее и краше ей кажется. Будто дивная завеса опустилась перед ее душевными очами, и невидимы стали ей людская неправда и злоба. Все люди лучше, добрее ей кажутся, и в
себе сознает она, что стала добрее и лучше. Каждый день ей теперь праздник великий. И мнится Дуне, что будто
от тяжкого сна она пробудилась, из темного душного морока на высоту лучезарного света она вознеслась.
— А ты не вдруг… Лучше помаленьку, — грубо ответил Корней. — Ты, умная голова, то разумей, что я Корней и что на всякий спех у меня свой смех. А ты бы вот меня к
себе в дом повел, да хорошеньку фатеру отвел, да чайком бы угостил, да винца бы поднес, а потом бы уж и спрашивал, по какому делу, откуда и
от кого я прибыл к тебе.
Назад даже попятился
от удивленья Зиновий Алексеич. Два рубля шесть гривен!.. Мелькнули у него на уме смолокуровские слова, что Дмитрий Петрович ради потехи любит пустые слухи распускать, но из письма Меркулова видно, что они меж
собой дружны, стало быть, не станут друг дружку обманывать.
А когда Дмитрий Петрович, перед тем как ехать на почту, подошел к ней и взглянул на нее так ясно и радостно, Наташа поняла его, пуще прежнего зарделась она, и лучезарные очи ее ослепили не вспомнившего
себя от восторга Веденеева.
Никита Федорыч ног под
собой не слышал
от радости скорого свиданья не только с невестой, но и с самым близким другом-приятелем…
Нет-нет, а дождичек и почнет накрапывать, а потом и припустит, и зачастит, а те спят
себе во славу Божию, только лишь изредка который-нибудь с холоду да
от сырости маленько пожмется…
— Кажись бы, теперича и беды-то опасаться нечего, — сказал Федор Афанасьев. — Тогда мы с тобой
от Чапурина удирали, а теперь он на
себя все дело принял — я-де сам наперед знал про ту самокрутку, я-де сам и коней-то им наймовал… Ну, он так он. Пущай его бахвáлится, убытку
от него нам нет никакого… А прималчивать все-таки станем, как ты велел… В этом будь благонадежен…
Сели за стол. Никитину строго-настрого приказано было состряпать такой обед, какой только у исправника в его именины он готовит. И Никитин в грязь лицом
себя не ударил. Воздáл Петр Степаныч честь стряпне его. Куриный взварец, подовые пироги, солонина под хреном и сметаной, печеная репа со сливочным маслом, жареные рябчики и какой-то вкусный сладкий пирог с голодухи очень понравились Самоквасову. И много тем довольны остались Феклист с хозяюшкой и сам Никитин, получивший
от гостя рублевку.
— По имени не называли, потому что не знали, а безыменно вдоволь честили и того вам сулили, что ежели б на самую малость сталось по ихним речам, сидеть бы вам теперь на самом дне кромешной тьмы… Всем тогда
от них доставалось, и я не ушел, зачем, видишь, я у
себя в дому моложан приютил. А я им, шмотницам, на то: «Деньги плачены были за то, а
от вас я сроду пятака не видывал… Дело торговое…» Унялись, перестали ругаться.
Отказ
от завтрака за убыток
себе он почел.
Сладким потоком разольется тогда по душе его умиленье, и он счастливым считает
себя в своем
от людей отчужденье.
И тут еще на каждом шагу мальчишки-зазывалки то и дело в лавки к
себе заманивают, чуть не за полы проходящих хватают да так и трещат под ухо: «Что покупать изволите! У нас есть сапоги, калоши, ботинки хороши, товар петербургский, самый настоящий английский!..» На этих Марко Данилыч уж не обращал внимания, радехонек был, что хоть
от нищих,
от яблочниц да
от пирожников отделался… Эх, было бы над кем сердце сорвать!..
— Ни единого, — отвечал солдат. — Барыня у него года три померла, и не слышно, чтоб у него какие сродники были. Разве что дальние, седьма вода на киселе. Барыниных сродников много. Так те поляки, полковник-от полячку за
себя брал, и веры не нашей была… А ничего — добрая тоже душа, и жили между
собой согласно… Как убивался тогда полковник, как хоронил ее, — беда!
Юродивые Бог знает отколь к ним приходили, нередко из самой Москвы какой-то чудной человек приезжал — немой ли он был, наложил ли подвиг молчания на
себя, только
от него никто слова не слыхивал — из чужих с кем ни встретится, только в землю кланяется да мычит
себе, а в келейных рядах чтут его за великого человека…
«Говорят же, — рассуждал он сам с
собой, — говорят же, что люди Библии зачитываются и сходят
от того с ума, может, и
от других книг бывает не легче».
— Грустит все, о чем-то тоскует, слова
от нее не добьешься, — молвил Марко Данилыч. — Сама из дому ни шагу и совсем запустила
себя. Мало ли каких у нее напасено нарядов — и поглядеть на них не хочет… И рукоделья покинула, а прежде какая была рукодельница!.. Только одни книжки читает, только над ними сидит.
— Перво-наперво в деревне у
себя побываю, сродников повидаю, — отвечал Хлябин, — а потом стану волю
от господ выправлять.
— Могу вас уверить, Марко Данилыч, что ваша Дуня не такова, чтобы могла
от кого-нибудь набраться дурного. Мало я встречала таких строгих к
себе девушек, — сказала Марья Ивановна. — Бояться вам за нее нечего.
— Оттого, ваше благородие, внешняя церковь и не дает полного спасенья, — сказал вестовой. — Господь-от ведь прямо сказал: «Не воструби пред
собою, яко же лицемеры творят в сонмищах и на стогнах, яко да прославятся
от человек». Путь ко спасенью идет не через церковь… Это путь не истинный, не совершенный… Есть другой, верный, надежный…
— Молодая, — ответил он. — На вид и двадцати годков не будет. Сидорушка, дворецкий, говорил, что и в пище, и в питии нашего держится, по-божьему, и дома, слышь, воздерживает
себя и
от мясного, и
от хмельного.
Это очень не нравилось отцу Израилю — «зачем, — говаривал он юроду, — призревшая тебя обитель лишается достодолжной благостыни?» У
себя в келье Софронушка только деревянное масло да восковые свечи принимал
от приходивших узнавать судьбу.
— Отчего же не можно! Теперь к нему можно, — сказал келейник. — Обожди минуточку — доложу.
От господ али сам по
себе?
Блюди же
себя, храни душу
от лукавого, о каждом помысле мне говори…
«Все сие
от диавола, — учительно говорит Манефа, — сими кобями приводит он к
себе людей, дабы души их в вечной гибели мучились с ним».
Ему
от того ведь польза, барыш, ежели кто руки на
себя наложит…
Батюшка с матушкой согласны, обо мне и говорить нечего —
себя не помнила
от радости и счастья…
— Углубись в
себя, Дунюшка, помни, какое время для души твоей наступает, — говорила ей перед уходом Марья Ивановна. — Отложи обо всем попечение, только о Боге да о своей душе размышляй… Близишься к светозарному источнику благодати святого духа — вся земля, весь мир да будет скверной в глазах твоих и всех твоих помышленьях. Без сожаленья оставь житейские мысли, забудь все, что было, — новая жизнь для тебя наступает… Всем пренебрегай, все презирай, возненавидь все мирское. Помни — оно
от врага… Молись!!.
— А известны ль тебе тягости и лишения, что тебя ожидают? Не легко знать, не легко и носить утаенную
от мира тайну, — сказал Николай Александрыч. — Иго тяжелое, неудобоносимое хочешь ты возложить на
себя. Размыслила ли о том? Надеешься ли на свои силы?
От Дарьи Сергевны третьего дня письмо получил — в доме у нас все благополучно, только Василий Фадеев ненароком ногу
себе топором порубил.
А
от бояр и ото всяких господ мужеска пола всячески берегись, дражайшая моя дочка Авдотья Марковна, блюди
себя во всякой сохранности, дабы не было бесчестья, на то посылаю тебе строгий мой родительский приказ.
—
Себе я возьму этот лист. Каждый из вас
от меня получит за наличные деньги товару, на сколько кто подписался. Только, чур, уговор — чтоб завтра же деньги были у меня в кармане. Пущай Орошин хоть сейчас едет к Меркулову с Веденеевым — ни с чем поворотит оглобли… Я уж купил караван… Извольте рассматривать… Только, господа, деньги беспременно завтра сполна, — сказал Марко Данилыч, когда рыбники рассмотрели документ. — Кто опоздает, пеняй на
себя — фунта тот не получит. Согласны?
— Тяжеленьки условия, Никита Федорыч, оченно даже тяжеленьки, — покачивая головой, говорил Марко Данилыч. — Этак, чего доброго, пожалуй, и покупателей вам не найти… Верьте моему слову — люди мы бывалые, рыбное дело давно нам за обычай. Еще вы с Дмитрием-то Петровичем на свет не родились, а я уж давно всю Гребновскую вдоль и поперек знал… Исстари на ней по всем статьям повелось, что без кредита сделать дела нельзя. Смотрите, не пришлось бы вам товар-от у
себя на руках оставить.
— Якши́, болна якши́! — промолвил он вне
себя от удовольствия.
— А кто их знает, что они делают, — отвечала Аграфена Ивановна. — А надо думать, что у них нéспроста что-нибудь… Недоброе что-то у них кроется, потому что доброму человеку с какой же стати
от людей хорониться? А они всегда на запоре, днем ли, ночью ли — никогда не пущают к
себе. Мудреные!..
И выгнала. Добродушная мать Виринея позвала было посланного к
себе в келарню угостить как следует, но мать Аркадия и того не допустила. Досталось
от нее и Виринее и всем подначальным матери-келарю послушницам. Так расходилась дебелая старица, что еще долго по уходе из обители несолоно хлебавшего посланца не вдруг успокоилась. И отчитала ж Аркадия Патапа Максимыча, думать надо, что долго и много икалось ему.
Долго ль, коротко ли гости меж
собой разговаривали, а Патап Максимыч сидел, нахмурившись, как осенний день, в стороне
от других, у окошка, молчал он и, не слушая разговоров, свою думу думал.
Замолчала Дарья Сергевна, а сама про
себя подумала: «Заболей-ка Патап ли Максимыч, другой ли кто, Марк-от Данилыч пальцем не двинул бы».