Неточные совпадения
«Дома сидеть,
ни гро́ша не высидишь, — он говорит, — под лежачий камень и вода не течет, на
одном месте и камень мохом обрастет».
Прошел Великий пост, пора бы домой Мокею Данилычу, а его нет как нет. Письма Марко Данилыч в Астрахань пишет и к брату, и к знакомым;
ни от кого нет ответа. Пора б веселы́м пирком да за свадебку, да нет
одного жениха, а другой без брата не венчается. Мину́л цветной мясоед, настало крапивное заговенье. Петровки подоспели, про Мокея Данилыча
ни слуху
ни духу. Пали, наконец, слухи, что
ни Мокея,
ни смолокуровских приказчиков в Астрахани нет, откупные смолокуровские воды пустуют, остались ловцам не сданные.
Да не
один сахар, матушка, все стало дорогим-дорогохонько,
ни к чему нет приступу…
Называла по именам дома богатых раскольников, где от того либо другого рода воспитания вышли дочери такие, что не приведи Господи:
одни Бога забыли, стали пристрастны к нововводным обычаям, грубы и непочтительны к родителям, покинули стыд и совесть, ударились в такие дела, что нелеть и глаголати… другие, что у мастериц обучались, все, сколько
ни знала их Макрина,
одна другой глупее вышли, все как есть дуры дурами —
ни встать,
ни сесть не умеют, а чтоб с хорошими людьми беседу вести, про то и думать нечего.
При Дунюшке до ее возраста останусь, где б она
ни жила, — конечно, ежели это вашей родительской воле будет угодно, — а отвезете ее, в дому у вас я на
один день не останусь.
— Этого, матушка, нельзя, — возразил Смолокуров. — Ведь у вас
ни говядинки,
ни курочки не полагается, а на рыбе на
одной Дунюшку держать я не стану. Она ведь мирская, иночества ей на себя не вздевать — зачем же отвыкать ей от мясного? В положенные дни пущай ее мясное кушает на здоровье… Как это у вас? Дозволяется?
— Нет уж увольте, Марко Данилыч, — с улыбкой ответил Петр Степаныч. — По моим обстоятельствам, это дело совсем не подходящее.
Ни привычки нет,
ни сноровки. Как всего, что по Волге плывет, не переймешь, так и торгов всех в
одни руки не заберешь. Чего доброго, зачавши нового искать, старое, пожалуй, потеряешь. Что тогда будет хорошего?
— А ведь не даст он, собака, за простой
ни копеечки, не то что нам, а и тем, кто его послушал, по местам с первого слова пошел, — заметил
один рабочий.
— Во всем так, друг любезный, Зиновий Алексеич, во всем, до чего
ни коснись, — продолжал Смолокуров. — Вечор под Главным домом повстречался я с купцом из Сундучного ряда. Здешний торговец, недальний, от Старого Макарья. Что, спрашиваю, как ваши промысла? «Какие, говорит, наши промысла, убыток
один, дело хоть брось». Как так? — спрашиваю. «Да вот, говорит, в Китае не то война, не то бунт поднялся, шут их знает, а нашему брату хоть голову в петлю клади».
Самоквасов с радостью согласился. Об
одном только просил — не мешали бы ему и
ни в чем не спорили. Согласились на то Смолокуров с Дорониным.
— Больно уж много ты меня возвеличиваешь, — пыхтя с досады, отозвался Марко Данилыч. — Такие речи и за смех можно почесть. Все мы, сколько нас
ни на есть, — мелки лодочки, ты
один изо всех — большущий корабль.
— Эк как возлюбил ты этого Меркулова… Ровно об сыне хлопочешь, — лукаво улыбнувшись, молвил Смолокуров. — Не тужи, Бог даст, сварганим.
Одно только, к Орошину
ни под каким видом не езди, иначе все дело изгадишь. Встретишься с ним, и речи про тюленя́ не заводи. И с другим с кем из рыбников свидишься и тем ничего не говори. Прощай, однако ж, закалякался я с тобой, а мне давно на караван пора.
Лизавета Зиновьевна знала все, мать от нее ничего не таила, однако она
ни на минуту не задумывалась
ни над
одним женихом.
— Такое уж наше дело, — отвечал Меркулов. — Ведь я
один, как перст,
ни за мной,
ни передо мной нет никого, все батюшкины дела на
одних моих плечах остались. С ранней весны в Астрахани проживаю, по весне на взморье, на ватагах, летом к Макарью; а зиму больше здесь да в Петербурге.
Много красавиц видал до того, но
ни в
одной, казалось ему теперь, и тени не было той прелести, что пышно сияла в лучезарных очах и во всем милом образе девушки…
А куда девались мо́лодцы, что устроили катанье на славу? Показалось им еще рано, к Никите Егорычу завернули и там за бутылкой холодненького по душе меж собой разговаривали. Друг другу по мысли пришлись. А когда добрались до постелей, долго не спалось
ни тому,
ни другому.
Один про Дунюшку думал, другой про Наташу.
Ласковыми речами стараются они хоть сколько-нибудь облегчить горе злополучных стариц;
один хозяин
ни слова.
На спрос стариц
ни слова они не сказали: некогда, мол, — рты на работе;
один только паренек, других помоложе, жуя из всей силы, ложкой им указал на Оку.
Ни города,
ни ярманки,
ни Волги с Окой,
ни судов не видит Петр Степаныч. Не слышит он
ни городского шума,
ни свиста пароходов, не видит широко разостлавшихся зеленых лугов.
Одно только видит: леса, леса и леса. Там в их глуши есть Каменный Вражек, там бедная, бедная Фленушка.
Утром, только что встала с постели Дуня, стала торопить Дарью Сергевну, скорей бы сряжалась ехать вместе с ней на Почайну. Собрались, но дверь широко распахнулась, и с радостным, светлым лицом вошла Аграфена Петровна с детьми. Веселой, но спокойной улыбкой сияла она. Вмиг белоснежные руки Дуни обвились вокруг шеи сердечного друга.
Ни слов,
ни приветов,
одни поцелуи да сладкие слезы свиданья.
— Все тебя поминала, — тихим, чуть слышным голосом говорила Дуня. — Сначала боязно было, стыдно,
ни минуты покоя не знала. Что
ни делаю, что
ни вздумаю, а все
одно да
одно на уме. Тяжело мне было, Грунюшка, так тяжело, что, кажется, смерть бы легче принять. По реке мы катались, с косной. С нами был… Добрый такой… правдивый… И так он глядел на меня и таким голосом говорил со мной, что меня то в жар, то в озноб.
— Покуда счастье везет, не исполошился
ни разу, — отвечал Марко Данилыч. — Иной раз у него и сорвется карась, — глядишь, щука клюну́ла. Под кем лед ломится, а под ним только потрескивает. Счастье, говорю. Да ведь на счастье да на удачу крепко полагаться нельзя: налетит беда — растворяй ворота, а беда ведь не ходит
одна, каждая семь бед за собой ведет.
Бурлаки в кучу столпились, сами
ни с места.
Один из них, коренастый, широкоплечий парень лет тридцати, ступил вперед, надел картуз и, подперши руки в боки, нахально сказал Меркулову...
— Ходкий, неча сказать!.. — захохотал Корней. — Теперь у Макарья, что водке из-под лодки, что этому товару,
одна цена. Наш хозяин решил всего тюленя, что
ни привез на ярманку, в Оку покидать; пущай, говорит, водяные черти кашу себе маслят. Баржа у нас тут где-то на Низу с этой дрянью застряла, так хозяин дал мне пору́ченность весь жир в воду, а баржу погрузить другим товаром да наскоро к Макарью вести.
Не то что в госпожинки, в середу аль в пятницу, опричь татарских харчевен,
ни в
одном трактире скоромятины
ни за какие деньги, бывало, не найдешь, а здесь, погляди-ка, что…
И час, и два сидит на крыльце приказчик Дмитрия Петровича… Пусто на ярманке,
ни езды,
ни ходу, все стихло, угомонилось.
Ни на площади,
ни по соседним улицам,
ни по берегу Обводного канала
ни души, опричь
одних караульных.
— Никакой записки не подавали, и никто про тебя не сказывал, — молвил Веденеев. — Воротились мы поздненько, в гостинице уж все почти улеглись,
один швейцар не спал, да и тот ворчал за то, что разбудили. А коридорных
ни единого не было. Утром, видно, подадут твою записку.
— Смолокуров, — сказал Дмитрий Петрович. — Марко Данилыч Смолокуров… Я ж ему и сказал, что цены на тюлень должны повыситься… Это еще было в начале ярманки… Орошин вздумал было поддеть его, цен тогда еще никаких не было; а Орошину хотелось всего тюленя́, что
ни есть его на Гребновской, в
одни свои руки прибрать. Два рубля тридцать давал.
— Когда из десяти Господних заповедей пять только останется, — сказал Дмитрий Петрович. — Когда люди до того дорастут, что не будет
ни кражи,
ни прелюбодейства,
ни убийств,
ни обид,
ни лжи,
ни клеветы,
ни зависти…
Одним словом, когда настанет Христово царство. А до тех пор?.. Прощай, однако, спать пора…
Нашел, наконец, Морковников такое мыло, что задумал варить. Но русский мыловар из
одного маленького городка не был разговорчив. Сколько
ни расспрашивал его Морковников, как идет у него на заводе варка, ничего не узнал от него. Еще походил Василий Петрович по мыльным рядам, но, нигде не добившись толка, стал на месте и начал раздумывать, куда бы теперь идти, что бы теперь делать, пока не проснется Никита Федорыч.
— Самому мне, матушка, так хотелось сделать, да что ж я могу? — сказал Самоквасов. — Дядя никаких моих слов не принимает.
Одно себе заладил: «Не дам
ни гроша» — и не внимает ничьим советам, ничьих разговоров не слушает…
Из книг и рассказов Нефедыча Герасим подробно знал учение и обрядность почти всех раскольничьих толков и, думая над ними, уразумел, что истинной, правой веры Христовой
ни в
одном из них нет…
И пойдет пытливый ум блуждать из стороны в сторону, кидаться из
одной крайности в другую, а все-таки не найдет того, чего ищет, все-таки не услышит
ни от кого растворенного любовью живого, разумного слова…
Не надивуется Пелагея Филиппьевна сладким речам первой по деревне зубоскальницы, злой пересмешницы, самой вздорной и задорной бабенки. С той поры как разорились Чубаловы,
ни от
одной из своих и окольных баб таких насмешек и брани они не слыхивали, таких обид и нападок не испытывали, как от разудалой солдатки Арины Исаишны. А сколько ребятишки терпели от ее ехидства.
Двоих ребятишек, что остались после него,
одного за другим снесли на погост, а невестка-солдатка в свекровом дому жить не пожелала, ушла куда-то далеко, и про нее не стало
ни слуху
ни духу…Тут оженили Абрама.
Правеж чернобылью порос, от бани следов не осталось, после Нифонтова пожара Миршень давно обстроилась и потом еще не
один раз после пожаров перестраивалась, но до сих пор кто из церкви
ни пойдет, кто с базару
ни посмотрит, кто
ни глянет из ворот, у всякого что бельмы на глазах за речкой Орехово поле, под селом Рязановы пожни, а по краю небосклона Тимохин бор.
Смирились, а все-таки не могли забыть, что их деды и прадеды Орехово поле пахали, Рязановы пожни косили, в Тимохином бору дрова и лес рубили. Давно подобрались старики, что жили под монастырскими властями, их сыновья и внуки тоже
один за другим ушли на ниву Божию, а Орехово поле, Рязановы пожни и Тимохин бор в Миршени по-прежнему и старому, и малому глаза мозолили. Как
ни взглянут на них, так и вспомнят золотое житье дедов и прадедов и зачнут роптать на свою жизнь горе-горькую.
Не
одними кулаками молодцы работают, бьются ногами и коленками, колотят зря по чем
ни попало, лежачего только тронуть не смеют — таков закон на кулачных боях.
Одному из них, какому-то и телом, и умом жиденькому баричу,
ни слова по-русски не знавшему, тщедушный свой век где-то на теплых водах в чужих краях изживавшему, доставались и Орехово поле, и Рязановы пожни, и Тимохин бор.
— Грустит все, о чем-то тоскует, слова от нее не добьешься, — молвил Марко Данилыч. — Сама из дому
ни шагу и совсем запустила себя. Мало ли каких у нее напасено нарядов — и поглядеть на них не хочет… И рукоделья покинула, а прежде какая была рукодельница!.. Только
одни книжки читает, только над ними сидит.
Ни здесь,
ни в деревне у сродников,
ни на Унже и слова
одного про Мокея Данилыча не моги вымолвить.
— Не поминай, не поминай погибельного имени!.. — оторопелым от страха голосом она закричала. —
Одно ему имя — враг. Нет другого имени. Станешь его именами уста свои сквернить, душу осквернишь — не видать тогда тебе праведных, не слыхать
ни «новой песни»,
ни «живого слова».
— Разумеется, они не так совершаются, как браки язычников, — ответила Варенька. — Нет
ни предложений,
ни сватовства, никаких обрядов. Нет даже выбора. Сам дух указывает, кому надо соединиться, кому из двух составить
одно. Тут тайна великая!.. Знаю я ее, испытала, но теперь больше того, что сказала, тебе открыть не могу.
Не этим
одним Строинский походил на ребенка, младенческая простота его души и полное незлобие, детская откровенность, чистота души, не исказившейся в омуте праздных и суетных страстей, привлекали к нему всех, кто только
ни знал его.
Такой ребенок был миру тягота,
ни в работники взять,
ни в солдаты отдать,
одна маята с ним.
Вдруг песня оборвáлась. Перестали прыгать и все молча расселись — мужчины по
одну сторону горницы, женщины по другую. Никто
ни слова, лишь тяжелые вздохи утомившихся Божьих людей были слышны. Но никто еще из них не достиг исступленного восторга.
Одни были у нас с ним чувства,
одни думы, и
ни в чем желанья наши не расходились…
— Когда дух святый снидет на тебя, душа твоя и тело обратятся в ничто, — сказала Катенька. —
Ни тело тогда не чувствует,
ни душа. Нет
ни мыслей,
ни памяти,
ни воли,
ни добра,
ни зла,
ни разума,
ни безумия… Ты паришь тогда в небесных кругах, и нет слов рассказать про такое блаженство… Не испытавши, невозможно его понять…
Одно слово — соединенье с Богом. В самом раю нет радостей и наслажденья больше тех, какие чувствуешь, когда дух святый озарит твою душу.
И
ни на
один миг не вспомянулась горько плакавшей Дарье Сергевне холодность к ней Дуни.
— Убирайся ты к черту с разверсткой!.. — зарычал Орошин, бросая на стол подписной лист. —
Ни с кем не хочу иметь дела. Завтра чем свет
один управлюсь… Меня на это хватит. Дурак я был, что в Астрахани всего у них не скупил, да тогда они, подлецы, еще цен не объявляли… А теперь доронинской рыбы вам и понюхать не дам.